Я обещание сдержу, не беспокойся

       Крики были слышны всем, кроме нее. Она с ужасом пала на грязную холодную землю. Ее глаза метались по предметам, что она пока еще могла видеть. Зажмурив глаза, она закричала, практически завопила от боли. Лежала на спине и хваталась одной рукой за грудь. Вторая тряслась и ею нельзя было пошевелить.       Боль распространялась по всему телу, и каждый выдох сопровождался болезненым стоном. Пока могла, она еще кричала. Смотрела мокрыми от слез глазами на человека впереди нее, что держал пистолет в руке и с равнодушием глядел в ответ на нее. Не в силах поднять голову, чтобы увидеть свою собственную кровь, она дергала ногой, зная, что это не принесет пользы. Она кричала, задыхаясь, тряслась и пыталась держать глаза открытыми — ведь закрыть их ей было страшно.       Хотелось подняться и ничего больше не ощущать, но реальность пугала ее. Осознание того, что она умирает пришло мгновенно, и за это время девушка стонала не от боли, а от своего бессилия. Ей страшно было умирать. Она не готова к этому. Она уже не видит этот мир из-за слез. В попытке выкрикнуть о помощи, она лишь запинается и начинает кашлять.       Глаза наполненные слезами не вызывают никакой жалости у парня, успевшего подойти к ней, пока она не слышала его. Все было мутным, и от этого становилось и страшно, и тошно. Где-то раздовались крики людей, но ей не хотелось их слушать. Она все еще хотела встать и больше не чувствовать себя умирающей. Если раньше ей казалось, что в последние минуты смерти можно подумать о самом сокровенном, то сейчас она даже не успевала подумать, что была не права тогда.       Паника охватывала ее разум, не оставляя и шанса на спасение. Силуэт парня, с поднятым на нее пистолетом, мигом отобразился в ее сознание. Она в спешке попыталась отползти от него, продолжая смотреть в небо, на что-то надеясь. Дрожь в теле не позволяла и ногой оттолкнуться, в попытке сдвинуться с места. Подошвой ботинка ей зажали горло и кричать уже у нее не было возможности. Сдавленные крики были практически не слышны. Глаза помутнели, и зрачки расфокусировались. Прикрытые веками глаза хотели открыться, но сил не хватало. Страх и боль никуда не исчезали, только зрение было потеряно. Слух ее пронзили три выстрела в грудь. Отреагировала она лишь небольшими сотрясениями в теле, ведь нога по-прежнему давила на горло. Понять не успела, как уже умерла, а кровь ее растекалась по грязной и сырой земле. Он смотрел на ее мертвое тело еще пару секунд, не ожидая чудес. Нацелившись себе в висок, он тоже выстрелил. Как и ожидалось, ничего не успев осознать.       Вдалеке напуганные люди кричали и, не сдерживая слез, бились в истерике. Сирены послышались сразу же, и полицейская машина была в зоне видимости людей. Быстро остановив машину, полицейские выбежали наружу, вынув оружия. За ними вышли двое людей не в форме.       Одна из них, несмотря на прохладную погоду, была лишь в тонкой рубашке и в юбке длинною до колен, и держала в руках тяжелую сумку с инструментами. На вышедшем за ней парнем, было накинуто пальто и, держа в руках закрытый зонт, он в спешке продвигался за девушкой.       Два мертвых тела лежали на сырой, теперь уже от дождя, земле. Девушка грубо оттолкнула полицейских и пробежала вперед. Упав на землю, она быстро пыталась понять, что ей нужно делать.       За ее движениями наблюдал коллега, который еще и слушал разговоры гражданских с полицейскими за спиной. Стало ясно, что парень был убийцей, вот только поймать не успели — выстрелил себе в голову. Кровь мерзко заливала его белый пиджак. Передние пряди волос были липкими и мокрыми. Пару капель крови на лице и немного на воротнике рубашки. Девушка, которую пыталась оживить врач, все еще истекала кровью. Четыре пулевых ранения в грудной области. На запачканное кровью белое платье не хотелось смотреть. Из груди большими сгустками выливалась кровь, пачкая теперь руки врача. Та в панике пыталась оказать первую помощь. Волосы, собранные в пучок, выглядели небрежно. На шее тела виден был отпечаток подошвы, что наверное принадлежал этому парню.       — Черт возьми, мы не могли опоздать. — приглушенные возмущения он слышал от девушки, что рьяно спешила выполнить свою работу и была вся забрызгана кровью. Он оставил девушку одну, а сам уходил к ограждению моста, раскрывая зонт.       Осматривать место преступления было невмоготу. Бросив последний взгляд на свою неудачливую коллегу, что с пустыми глазами сидела у тела, он стоял и выкуривал оставшуюся сигарету. Дождь не прекращался в течение нескольких минут, — уловить более точное время не удалось, — заставляя держать зонт крепче, ведь холодный ветер был готов вырвать его из рук.       На задний шум он уже не обращал внимание, придавая значение морю, что бушевало сегодня. Волны разбивались об камни, и этот звук был усладой для ушей Осаму. Шум воды отвлекал его от мрачной обстановки вокруг. От услышанного очевидцами, хотелось расцарапать себе глотку и завыть в то же время. Простое желание убраться с этого места не могло больше утешить. Стоять здесь было противно и еще хуже ощущать знакомый запах смерти, что пришла, но не за тобой, вновь оставляя шрам на и так искалеченном сердце — хотя он не из тех людей, что придавали этому значению, но не по себе становилось при таких случаях всегда.       Говорят, если на душе тяжело, то попробуйте вспомнить что-то более радостное, но единственные воспоминания были связаны с его глупостью и неумением сдерживать обещания. Конечно же, ему хотелось улыбнуться, да так, чтобы скулы свело от боли, а из глаз полились слезы. Но времена эти уже прошли, и слез этих не осталось, да и они были совершенно не к месту. Плевать он хотел на парочку с неразделенной любовью, — глупость же их и убила, — ведь не интересны ему мертвецы, которых он не успел спасти       Смирение пришло еще давным давно, но опустошенность не уходила. Теперь стоя под дождем, он четко видел безжалостность этой жизни, возможно которая лишь ради забавы отдала этих людей в обьятия смерти. Но почему Осаму стоит здесь, а не наслаждается обещанным покоем? Вопрос так и остается без ответа, а чувство опустошенности смешивается с безмятежностью. Стоишь и любуешься видом, пока сзади тебя у двух людей отняли жизнь, а третий винит себя в этом — правда от этого не хочется плакать как прежде, хочется просто исчезнуть из этой несправедливости.       Не успел он обернуться, как она уже стояла рядом с ним, дрожа — неудивительно, стояла ведь в одной рубашке с короткими рукавами. Глаза ее были направлены на далекий маяк, стоявший в море, а руки яростно сжимали края юбки. Лицо было безмятежным, но внутри нее все рушилось вновь — так Осаму думал, смотря на нее. Дрожала, но молчала, не считая нужным что-либо сказать. Пустыми глазами оглядывал он ее, с сочувственной усмешкой снял с себя плащ и аккуратно накинул на нее, в некоторых местах расправляя.       Она так и стояла неподвижно смотря в одну точку, пока ей в руки не отдали зонт. На ее вопросительный взгляд, он лишь слегка улыбнулся, пожимая плечами.       — Сегодня так себе погодка, можешь простыть. — эти слова пропустили оба из них. Она одной рукой распустила пучок, и волосы оказались слишком близко к ее лицу, поддуваемые ветром. Но это не мешало ей стоять и смотреть вдаль.       — Мы опоздали, знаешь ведь. Чего такой спокойный? — тихо спрашивала она у него. А он слушал шум воды.       — Знаю, но что с того?       — А то, что они мертвы. — интонация была неоднозначной: то грубой, то безразличной. Глаза ничего не выдавали в ней. — Ничего такого, да? — с грустной усмешкой она надеялась, что тот опровергнет ее слова. А он стоял и с таким же пустым видом смотрел на нее. — Ясно. . . — молчали оба, думая о своем.       — Это было ясно с самого начала.       — Что именно? — она не подняла на него глаз, как он рассчитывал — ее интерес был не столь велик как ожидалось. Она стояла, оперевшись на ограждение, и опустила голову вниз, возможно смотря на камни у берега.       — Он бы не стал медлить с убийством девушки находясь в аффекте. Сама понимаешь ведь. Психика была и без того расшатана, а тут еще и эмоции подвели.       — И тебе никого из них не жаль?       — А почему я должен жалеть мертвых людей?       — Не знаю, это происходит произвольно.       — Не в моем случае. — она скривила губы и чуть нахмурилась, но все еще держалась от него на расстояние, не смея поднять глаз. — Обычно жалость проявляют к тем людям, что нуждаются в слезах и прочих гнусностях. А если человек мертв, то какое ему дело до живых, если он их даже не слышит и не видит, валяясь в земле. Вот к примеру, подойду я к тому парню и сочувственно скажу ему, что мне жаль его. Думаешь ему станет легче от этих слов?       — Зачем его жалеть, когда убита девушка? Он навел на нее пистолет и безнравственно нажал на курок, упиваясь в ее мольбах. — она произносила это с легким раздражением и тяжестью в горле.       — Ни мне и ни тебе судить произошедшее. Кто знает, чего сотворила девушка, что заслужила смерти.       — Он в любом случае не имел права на такое.       — Здесь ты, конечно, права, но вдруг его заставили это сделать?       — Похоже на дело Сугимото.       — Быть может, но это догадки, касающиеся всего лишь мертвых людей, поэтому не хочу в это углубляться.       — И тебе сейчас ничего не мешает?       — В каком плане? — он замешкался на секунду, не успев уловить ее шаг навстречу ему и руку, что прижалась к его груди и с силой давила на нее.       — Тут. Ничего не испытываешь? Никакой вины или сожаления?       — Нет, это всего лишь сердце — орган кровеносной системы. Что я могу им ощущать?       — Это условно. . . Даже какого-то беспокойства или слабой тревожности?       — А о чем переживать, если убийца и жертва уже мертвы? Я стою в безопасности, по-прежнему живой, что хотелось бы исправить, конечно. — его усмешка не нравилась ей, и она слегка толкнула его рукой.       — Везет тебе. У тебя все так просто. Нет жизни — нет проблем. Ты поэтому так умереть хочешь? — она смотрела ему в глаза с задором и ухмылку на губах не пыталась скрыть.       — Если бы это было так, то вряд ли я бы стоял здесь перед тобой. Мне даже жаль, что я сейчас жив. Но при этом я испытываю облегчение, что на месте той девушки не было меня. Не знаю от чего так.       — Так ты еще не решил, следует ли умирать или нет?       — Можно и так сказать.       — И что же тебя, в таком случае, удерживает?       — Не знаю. — посмеявшись ей в лицо и увидев нахмуренные брови, он опустил веки. — Ненависть.       — К чему?       — К жизни, — ее удивление можно было понять, в конце концов с людьми, которые ненавидели жизнь, долгую беседу не проведешь. — ну и к себе.       — Значит ты тоже ненавидишь себя?       — А что, знакомо? — это было что-то на подобие улыбки, но более смазанное и червствое, что не пришлось ей по вкусу.       — Нет, я отпустила подобное давно, и тебе советую. — можно уже было и не надеяться на понимание, увидев безразличие в ее глазах.       — А точно ли?       — Что точно?       — Человек, что совершил грех, сможет отчистить свою душу от него навсегда?       — Нет, наверное.       — Ненависть к себе точно такой же грех, от которого не избавишься. — она смотрела на него с непониманием, теребя его плащ. — Так как тебе это удалось?       — Ты преувеличиваешь.       — А как по-мне, ты преуменьшаешь.       — Я свободный теперь человек и вправе сама решать, терпеть мне этот ад или избавиться от него.       — Свобода понятие относительное. — убавив тон, она с некой злостью посмотрела на него.       — Ты свободен, дурак. Не принадлежишь ты никому, кроме себя! — она злилась на него лишь из-за того, что он не чувствовал той свободы, которую она подарила ему мгновение назад? Странная причина, как и она сама.       — Я свободен, говоришь? Тогда я вправе распоряжаться своей жизнью и не ждать ничьего дозволения?       — Да.       — Тогда может моя жизнь могла бы принадлежать тебе?       — Зачем это?       — Чтобы прекратить ее и больше не возвращать. — сглотнув, она поняла к чему тот клонит.       — Ты хочешь, чтобы я. . .       — Да, убей меня. Рано или поздно ты погубишь и себя, и меня, не успев так же, как сегодня. — она молча подняла на него взгляд и подошла достаточно близко к нему.       — Повтори.       — Убейте меня, Есано-сан. Я буду вам очень благодарен. — раслабленные руки, свисавшие с каменного забора, напряглись. А после щеку жгло от удара.       — Не смей говорить мне подобного больше никогда. — тихие слова дали громкий отзвук в его голове, заглушая боль от удара.       Сдавленный смешок никак не привлек ее внимание — стук каблуков по мокрому асфальту раздавался уже вдалеке. Он запомнил все эмоции на лице, уловил каждую потаенную мысль в ее рассудке. Боль чувствовалась, но мысли об этом разговоре прерывали моменты ее ощущения.       Она удалялась быстрым шагом от него к автомобилю. Дождь лишь усилился, и он взглянул на небо, отражая пустотой глаз его серость. Протянутая рука в высь и сжатые губы — он выглядел так, словно олицетворял чувство обреченности. Он опустил глаза. Скрип зубов и блеск карих глаз отразили всю сущность бытия Осаму.       Он знал, на что шел, когда просил Акико о подобном. Он прекрасно знал ее слабые места, так же, как и она его. Ощутив слабые помутнения в рассудке, он поддался их влечению, утопая в грешных желаниях своей души, поведать правду всем. Акико ведь услышит, она примет все близко к сердцу, а после что? А ничего, боссыми ногами ей придется наступать на разбитые осколки стекла, разбросанные на кафеле в ванной. Или стоять в море с закатанными рукавами и уже отрешенно глядеть в черноту неба и глубь моря, что уже затянуло одного из них. Она справится, она сильна и непоколеблима.       Но ведь Осаму выглядит так же. Правда главная его сила заключается в безразличие и пустоте его души, в существование которой он и так не верит. Акико не такая, она сильна душой, что наполнена и плохими чувствами, и хорошими, но в меньшей степени, по ее словам. Она походила на него, и он поверил в эти сходства. Но ошибка стала роковой и свела его с пути, направляя туда, куда Акико его точно бы не отпустила.       Привязана она к нему была и отпускать ни за что не хотелось. Слишком много жизней проскользнули через ее пальцы, одетые в белые перчатки с кровью на них. Она не имела права на ошибку, не имела права отпускать его жизнь, когда могла сказать лишь слова «Не отдавай, любимый, жизнь свою» и спасти его, ведь зачем ей тогда способность.       Но когда с Осаму было просто? Он ведь из последних сил выдохнется, но не спустит грим с лица. Не опустит веки, обреченно вздыхая. Не посмеет посмотреть ей в глаза и не улыбнуться, упоминув чуть ранее о всех возможных ее слабостях. Акико ничего не говорила на это, лишь молча смотрела на него, с грустью понимая, как он чертовски прав.       Ей всегда жизнь казалась сложным испытанием, которое она обязана пройти. А ему словно выпало несчастливое число, как в лотерее, и оно обрекло его жизнь на страдания — видите ли, уровень сложности превышал его возможности, и каждый раз он пытался пройти эту жизнь, но ничего не выходило.       Он встретил ее впервые, выходящую из врачебного кабинета, неловко запнувшуюся у его ног, но бросившую строгий и суровый взгляд на него. Он замер на месте, когда она уже прошла мимо него, оставив его в раздумьях.       Они ведь никогда не ладили.       Она не переносила шутки про смерть, а ему не нравились ценности жизни, когда он даже смысла в ней не находил.       Она могла сдержать слезы, потому что была сильна духом, а он лишился совсем возможности плакать и стоял с каменным взглядом.       Она могла улыбаться, когда на душе скребли кошки, потому что другие нуждались в этом, а он просто привык улыбаться всем и не мог иначе, даже когда боль преследовала его.       Она могла сдержать злость, ведь видала не так уж и много добра, а он не видел его вовсе, но молчал потому, как не в силах и слова вымолвить.       Она не прощала обиды, но не думала о мести, а он не прощал обиды, он их забывал и людей вместе с ними.       Он терпел много, как и она, но разница в том, что Акико жила, а он забывал порой как дышать.              Она ожидала его, когда другие уходили от него.       Она держалась от него на расстояние, но все еще достаточно близко.       Он не ценил этого, не хотел, не ожидал от нее ничего и жаждал, что она забудет его и выкинет из себя частичку Осаму.       Но пока она дышит и живет, все части будут собраны воединно.       Пусть он не слышит этого, не видит этого, она все замечает, все понимает.       В этом они и различались.       Он был жестким рационалом, но она не такая. Окутанный тенью печали, он не видел в ней просветов, а она протягивала руку незаметно, пытаясь то ли вытянуть его, то ли направить по верному пути.       Но он замыкался в тьме, не выходя из нее, забывая о свете, в котором находится его тень. Стоит ли говорить, что она всегда была первой, кто брала почти остывшее запястье, сдерживая себя, чтобы не сорваться. Клялась каждый такой раз, что не отпустит его жизнь, что убьет себя, если позволит этому случится.       Убивала она себя медленно, но верно, а он мучился с воткнутым в сердце ножом, не ощущая облегчения. Она кричала громко и невыносимо, стараясь оглохнуть от этого, чтобы не слышать его голос, умоляющий о смерти.       Куда бы не шел Осаму, Акико видела смерть, следующую за ним. Она подбиралась к нему и растворялась, стоило тому обернуться и увидеть Акико с безмятежным выражением лица. Но глупец ведь он, не видит, что глаза ее наполнились той же пустотой, что и его. Слезы высохли, и при нем их не будет.       Единственное, что она принимает за слезы, это капли дождя, скатывающиеся по стеклу, — одна быстрей другой, разбиваясь об раму окна — за которыми она наблюдала сейчас, сидя в его плаще и вдыхая его аромат.       Алкоголь и сигареты — два его составляющих. Она тоже любит алкоголь, тоже часто выпивает, тоже курила, но не сейчас.       Они встречались пару раз в одном и том же баре по окончанию недели. Она прожигала бармена взглядом и надоедала ему вечными разговорами о жизни и смерти. Осаму приходил чуть позже, но заставал забавную, по его мнению, картину: чуть подвыпившая Акико, разлегшаяся на стойке, по-прежнему сохраняла элегантный вид. Тумблер виски перед ней создавал ту атмосферу, что нравилась больше всего Осаму. Обычно он рукой махал старому приятелю-бармену и присаживался рядом с Акико. Заказ делал себе точно такой же, как и она.       Пару минут они сидели в тишине, а после она сдавалась и начинала разговор. Будь на ее месте кто другой, Осаму бы даже здесь не появился больше. И если бы вместо него Акико встретила другого знакомого ей, она несмотря на свое состояние нашла бы в себе силы и покинула бы это заведение. Но они оба благодарили судьбу, что никто из них не был заменен кем-то другим. Осаму было бы неловко, если бы кто-то увидел его уставшим за этой стойкой с виски или коньяком в руках.       Чувство некомфорта часто преследовало его, из-за чего для курения он выбирал укромные места, к примеру под балконом одной замечательной барышни, что выходила каждое утро туда с чашкой кофе в руках и печально оглядывала вид на улице.       Замечая его, она устало поправляла волосы, опиралась на ограждение и закатывала глаза, выказывая будто свое недовольство. Он лишь усмехался ей в знак приветствия и шутя предлагал сигарету.       Конечно, она просто игнорировала его, только качая головой. Он иногда видел, как она сочувственно улыбалась, но не понимал причины. Верно. Он никогда не был в этом месте по ночам, когда порой тревожные мысли загоняли Акико в тупик, и она выходила на балкон, вглядываясь во мрак города, размышляла с сигаретой в руках. Это длилось не дольше, чем пятнадцать минут, но ей этого хватало. Грустно опустив глаза, она наблюдала за летящим вниз окурком, подчеркивая яркость угасающей искры и невольно сравнивая его и свои эмоции.       Ночь была идеальным временем отпускать свои эмоции в одиночестве, а для него ранее утро было неплохой возможностью прийти к ней и закурить, вглядываясь уже в ее темные глаза, прикрытые челкой. Она кусала губы и глядела в стену сзади него, а после переключала взгляд вновь на Осаму. Тревоги не было ни у него, ни у нее. Они были опустошены по утрам.       Когда Осаму опаздывал на работу, Акико знала прекрасно где он, но молчала, позволяя тому восполнить баланс энергии для очередного притворства. Ей было проще чем ему, и он, и она это понимали.       Пока Акико сидела, вновь вглядываясь в окно, с каплями на стекле, ее мысли возращались к одному человек, что докуривал пачку сигарет под ее балконом. Его опоздания были вечны, но она их уже не принимала за опоздания, скорее это было похоже на особый рабочий график.       Приходя в агенство, он снимал свой плащ и оставлял у Акико, зная, что в кабинет к ней мало, кто решится зайти. Он висел там на протяжении всего рабочего дня, напоминая об Осаму. Там, где Акико проводит большую часть времени, стоит запах медикаментов, что перебивает запах сигарет.       Часто проходя мимо других людей, Осаму заставляет на пару секунд ощутить запах спирта. Стоит ли говорить, что когда от пальто сильно пахло, Акико брала в руки спирт и нарочно сидела с открытым бутыльком, читая очередной журнал про моду, что кстати принес ей сам Осаму.       У них был молчаливый договор: она молчит о причинах его отсутствия, а он не проходит почту мимо, забирая еженедельный журнал Акико. Их это устраивало обоих.       Она, как ей казалось, многие его привычки выучила, но он по-прежнему казался загадкой или ребусом, что невозможно было решить.       Она для него была понятной и простой, ничего особенного он в ней не нашел, но все равно его тянуло на голос Акико, раздающийся где-то вдали.       Среди всех лиц он выискивал лишь определенные глаза — темные, смотрящие с укором. Эти глаза он представлял у самой смерти, такие же ледяные, как его руки, и такие же пустые, как его рассудок. В глазах ее были видны лживые искры жизни, как у смерти, что привлекала заблудших к себе и забирала их собой.       Вот только Осаму бы никогда не позволил себе сказать, что глаза Акико пусты и безжизнены. Они не такие, особенно когда в них видны застывшие слезы, смешанные с горечью ее чувств. Однажды он сказал так, и надо было видеть, как ее взгляд изменился. Стал жестче и резче. Потом смягчился, и затем стал сочувственным. И он опять не мог понять его причину.       Разговоры на личные темы не заходили, ограничиваясь философскими рассуждениями. Она говорила об ужасах жизни, а он рассказывал о прелестях смерти. В своей речи она не использовала красочных эпитетов, как он, когда описывал смерть. Ее слова были просты, но не их смысл. Осаму желал понять его.       День был мрачным с самого утра. Тучи заволокли небо, и не видя просветов солнца, Акико появлялось желание только отвернуться от окна и избавиться от потока бесчисленных мыслей. Читая — просто просматривая глазами, не акцентируя внимание — журнал еще с прошлого месяца, Акико неосознанно засматривалась на пар, исходящий из кружки, полной кофе. Аромат был едва ощутим, а наслаждаться подобным напитком, не чувствуя его запаха, было бы невозможным.       Она открыла окно, и сразу почувствовался запах дождливой свежести, и вместе с ним стало возможным уловить нотки кофейного запаха в воздухе.       Акико присела на кресло у окна, убрала журнал, откинув его на кушетку, сложила руки на подоконник и опустила голову. Никакого покоя она не получит сегодня, так что с ее стороны было глупо надеяться на это. Тишина была прекрасна, если шум улицы можно за нее принять.       Тяжко выдохнув, ей захотелось покинуть это место, оставив недопитый кофе на столе — для нее в этом было что-то вроде красоты. Открытое окно, раздуваемые ветром занавески, невыключенная лампа на столе и плащ, что висит у двери. Она аккуратно закрывает за собой двери и уходит от офисной суеты к уличной.       Холод пробирает до костей, заставляя содрогнуться каждой частью тела, но ей не впервой ощущать подобное, и поправив не застегнутый плащ, она спешила к набережной. Ветер безжалостно трепал ее темные волосы, не давая разглядеть окружающее ее пространство.       Приближаясь к беспокойному морю, она ловила нотки меланхолии и опустошенности, как в тот день, когда у них состоялся последний за все это время разговор. Она отчетливо помнит удар и его выражение лица — печаль, смешанная с обреченностью, и ко всему этому беспричинная кривая улыбка.       Ей не нравилось его лицо, глаза, голос и ничего из личных качеств Акико не поражало. Она с отвращением смотрела на каждое его шуточное действие, что могло повлечь за собой смерть. Ее тошнило от вечных шуток о смерти, ведь Акико боялась, что они станут правдой.       Она злилась, когда тот забывал о морали в этом мире, но вспоминала его тайну, поведанную только ей, и представляла себя на его месте. Фальш и ложь не могла терпеть, особенно от этих и так лживых глаз. Ей просто хотелось заглянуть в них и увидеть хоть намек на живое, а не бесконечную тьму и мерзлоту карих глаз. Она могла посмотреть на него один раз за день и этого бы ей хватило, чтобы запомнить его состояние в тот момент.       Она стояла на том же месте, что и в прошлый раз с ним, вот только сейчас уже в одиночестве, или точнее с ветром и хмурой погодой, которая словно предвещала нечто не столь чудесное, что могло бы обрадовать Акико, но в то же время что-то окрыляющее и дающее чувство свободы. Ей захотелось сделать резкий вдох и крикнуть что-то вдаль, но люди заставляли вжаться руками в волосы и не отпускать их. Глаза резал острый и холодный ветер, и не щуриться было невозможным. Глупо улыбаясь чему-то своему, она смотрела на темно-синее небо, ловя момент, который вряд ли застанет в ближайшее время.       Стоять здесь, вдали от моря, зазывающего тебя в его темные холодные обьятия, полные странствий по краям боли и горя, не хотелось. Она бежала к берегу, не смотря под ноги и даже не боясь запнуться каблуками за камни. Добежав — присела на один из холодных и мокрых камней и устремила свой взгляд на море. Ноги вытянула и почувствовала холод, что приятными муражками пробежался по всему телу. «Противно осознавать, но приятно ощущать» — так она говорила о странных проявлениях чувств к нему.       Он был холоден и остранен по отношению к ней, и она вовсе не хотела навязываться.       Однажды смерив жестким взглядом, она оставила в его сознание какую-то пустую частицу себя, словно сосуд, которую нужно было чем-то заполнить. Каждая колкая фраза в ее адрес вызывала немного эмоций, но вызывала в любом случае.       Она хотела закрыть на это глаза, но любопытство проявляло себя не в лучшей красе, заставляя узнавать о его подводных чертях, что выходят наружу с наступлением ночи и когда его окружение полностью исчезает.       Жуткое зрелище пустых глазниц всплывает в сознание, когда она видит, как он улыбается и пытается привлечь к этому и глаза. Изощренно и неправдиво выходит, и они оба это знают.       Ему нравится врать, а ей нравится искушать, довольствуясь большим. Он притворялся перед всеми, но перед ней в особенности, а ей думалось, что уж больно хочется ему привлечь ее внимание. Он рассказывал ей много различных правдивых историй, и говорил остальным людям при ней же совершенно другие вещи, заставляя смутиться и обдумать его слова.       Он был противоречивой фигурой в жизни Акико.       Не любил холод, но мыл руки исключительно в ледяной воде.       Не любил ночь, но жил во тьме, не пуская туда никого. Никого, кроме нее.       Она не знала как так вышло, но утренний кофе приносил ей именно Осаму; иногда приносил из кафе сахарную слойку или же круассан с шоколадом, как ей и нравилось. В дождливую погоду, когда рядом не было Эдогавы, Осаму появлялся у порога с зонтом в руках, любезно предлагая пройтись по Йокогаме, а заодно и проводить ее до дома. Она соглашалась по привычке, отказывать и смысла не было.       Они виделись по утрам и иногда по вечерам. Выходя из своего кабинета, в полумраке офиса, на излюбленном диване, освещаемом торшером, лежал Осаму, вглядываясь в потолок. Он порой не сразу замечал ее шаги, и лишь когда она выглядывала из-за книжной полки, он поднимал голову и смотрел на нее. Поздний приход на работу и такой же уход с нее он никак не комментировал, говоря, что ему так удобнее. Она посмеивалась с этого и оставляла его в одиночестве, но только если он не захотел составить ей компанию в прогулке.       Работа давалась ей сегодня с особенным трудом, и сбежать от нее казалось хорошей идеей. Дождь моросил, но она просто не обращала на это внимание. Смотрела на темную синеву неба и прикрывала иногда глаза, ловя потоки холодного ветра.       Чувство тоски по теплой летней погоде появлялось в душе, но ее грели слова Осаму о холодной и противно-мокрой погоде:       — Ты замерз ведь? Чего тогда ходишь так?       — Замерз, но и что с того, мне наоборот так нравится ходить.       — Мерзнуть?       — Люблю доставлять порцию холода моему телу. — руки его ледяные Акико взяла в свои, одетые в перчатки. — Что ты делаешь?       — Они такие неестественно холодные. Дурак, застудишь ведь их.       — Разве тогда они не будут еще более прекрасными? — она смотрела на него с непониманием, и в ней он словно увидел слабый страх.       Он обожал подобное время, в то время как она не желала выходить на улицу лишний раз. Сейчас же эти чувства описать ей не удавалось. Волны докасывались до прибрежных камней, не заходя дальше.       Акико вслушивалась в шум моря, не заметно для себя поворачивая голову левее и смотря на город с того берега. Море обеспокоенно было чем-то, и сердце Акико пропустило один удар, когда за волнами ей показалось чье-то бледное лицо. Она встала с камня и прошла в ту сторону, задумываясь над этим все больше и больше.       К берегу выброшенное тело знакомого человека лежало перед ее глазами, что уже не в силах были наполниться слезами.       Она присела на колени, приближая его голову к своей руке.       Пульс, он был, но обреченная улыбка появилась на ее лице.       Она могла бы применить свою способность на нем во второй раз, всего лишь дождавшись, пока его сердце остановится, но ее руки не дрожали, как ожидала она сама от себя.       Он лежал на камнях, погруженный частью своего тела в воду. Бледное лицо, закрытое частью таких же мокрых прядей волос. Он выглядел в ее глазах необыкновенно красиво и эстетично. Смерть была ему к лицу, и его слова не были пустыми.       Она прижала его руку к груди, смотря на него и любуясь им, чего никогда еще не делала.       Таинственный человек, оказавшийся в глубоком темном синем море, идеально смотрелся на фоне всей этой картины. От него веяло какой-то легкой тревожностью и одновременно с этим облегчением. Он лежал рядом с ней в одной рубашке, весь мертвецки холодный и опустошенный. Закрытые глаза казались ей открытыми, и их обладатель будто смотрел на Акико с несуществующей надеждой на смерть, что красиво оплетала его сердце, замирающее с каждой секундой, его запястья, что уже не кровоточили, и его безжизненное лицо, которое было таким неестественным для него, таким холодным и ненастоящим.       Она бережно провела рукой по мокрым и запутавшимся кудрявым прядям.       Ей хотелось бы ощутить горечь за то, что она, ничего не делая в ответственный момент, убивает ценный кадр детективного агенства. Если остальные узнают, что вместо того, чтобы спасти его, она представляла литературные образы таких же одиноких персонажей, как Осаму, то они ни за что ее не простят. Она в их глазах будет врагом, что обесценила жизнь другого человека, пусть который и так не ценил ее.       У нее не было права решать, жить ему или нет, но почему-то в душе тогда она словно знала верное решение. Она знала, что в данной ситуации будет права, если оставит его здесь, не позволяя своим рукам дотронуться до него и спасти. Ведь он просил ее об этом с печалью и надеждой в глазах.       Знал, конечно, что не убьет его она, поэтому и сделал это за нее. Ей лишь оставалось смотреть на его почти мертвое тело и сдерживать себя.       Как же неправильно. . .       Как же несправедливо. . .       Она отказалась его убивать, но давно еще пообещала, что больше не будет ни одного человека, что она не сумеет спасти.       Когда на войне она видела, как один за другим пытались прервать свою жизнь и у них не выходило, она чувствовала вину, терзающую ее слабое сердце. Она хотела им помочь, убивала их, не спасала, но они возращались к жизни вновь. Она помнит их перекошенные от боли лица. Они кричали, им было невыносимо больно сначала, а после глядели на юную деву, что звалась у них ангелом смерти, с опустошенным видом и продолжали служить потрепаными, но верными игрушками в войне.       Ей было больно за то, что она не могла уберечь людей и от жизни, и от смерти. Она возвращала их к жизни, но это не значило спасение. Они просили смерти, а она губила их, возвращая к жизни уже небьющиеся сердца.       В глазах их нельзя было увидеть что-то кроме пустоты. Ходячие трупы, вот кто они были. Осаму был так похож на него при жизни. Пустые глаза, нетрепещющееся сердце от теплых чувств. Он жил и умирал медленно, мучительно, пока все его внутренности гнили, оставляя его пустой безвольной куклой, что выпотрошили на виду у всех, но никто не придал этому значения.       Он же не просил помощи, но Акико знала, долго он не протянет; молчала, наблюдая, как мерзлое сердце останавливается с каждой секундой его противной жизни. Она хотела бы спасти еще раз, поддаться брезгливому чувству, но сидит на холодных камнях, вглядываясь в лицо почти ушедшего человека.       С утра он пришел к ней, оставил плащ и, улыбнувшись, предложил двойное самоубийство. Как обычно, улыбнувшись в ответ, она подошла к нему и замахнулась рукой на него.       Все это было как обычно.       Ничего другого не должно было произойти.       Но он изменил все в один момент, когда состроил грустное лицо и сказал что-то о разочаровании, исчезнув за дверью. Она смотрела на его плащ, на закрытую дверь, а после подошла к окну, прислонившись к нему лбом, мучительно улыбаясь самой себе.       Если бы она знала, как все сложилось этим днем, она бы попросила его зайти к ней домой. Он ведь ходил к ней почти каждое утро, но стоял под ее балконом, прижимаясь к холодной стене, не отрывая своих глаз от нее. Она бы позволила ему войти на этот балкон и в честь их последней встречи попробывать первую сигарету.       Возможно, опьяненная своими чувствами, она бы прижала его к себе, боясь отпускать, как и других. Пускай бы он смотрел на нее с глупостью, она бы не придала этому значения, наслаждаясь теплом груди, в которой сердце бы еще билось и возможно только для нее.       Он бы увидел ее слезы, услышал те откровения, что долгое время оставались с ней, и быть может позволил себе улыбнуться ей так искренне, как никогда до этого не делал.       От упущенных возможностей хотелось опустить голову, бить руками камни и громко вопить. Но она всего лишь опустила голову, улыбалась сквозь слезы, снимая с него галстук боло.       Жаль, на нем он смотрелся гораздо лучше, чем в ее руках.       Но она не позволит забрать другим эту вещь и не отдаст ее Осаму, ведь ему-то она не нравилась, он продолжал носить ее ради Акико. Она смотрела на галстук. Было больно. Слезы не остановить, да она и не пыталась. Последний раз она смотрела на него, еще живого, но уже такого пустого. Холодный мокрый лоб она слегка согрела поцелуем и вновь заморозила своей слезой.       — Ты ведь этого желал, мерзавец, да? Получи, наслаждайся. Но это не потому что ты попросил. Впрочем, обещание я сдержу, не беспокойся. — вставать с камней было тяжело, но не обернуться назад было еще сложнее.       Она покинула его, отправив к верной смерти, надеясь, что хоть одного человека она примет от «ангела смерти».       Она вернулась в офис, заходя тихо, стараясь не отвлечь других от работы. Она, в отличие от Осаму, никогда не тревожила других своим поздним приходом или временным уходом с работы. Это если и замечали, то не принимали во внимание.       Два года назад новичок привлек внимание всех: такой веселый, харизматичный, с безумными затеями, со странным мировозрением, но все к нему привыкли со временем, в особенности один человек.       Он был его напарником, которого и раздражали глупые выходки, но он всегда был готов подставить плечо. Они были разными, но всегда вместе, как бы глупо это не звучало, ведь сам Осаму рассказывал Акико про то, как Доппо походил на его давнего друга. Она сразу поняла, что он не безраличен Осаму, а видела она это по его тоскливым глазам.       Сейчас тело Осаму лежит на берегу, а Доппо в офисе. Не спас он его, и она тоже. Осаму, конечно, был бы благодарен за это, вот только этим Доппо не утешить — еще ведь месяц убиваться будет. Акико знала, как отреагируют все остальные. Трудно принять смерть того, кто умудрялся ее избегать.       Она сидела сейчас на том же месте, что и сегодня утром, смотря на стену пустым взглядом. Плащ, висевший на стене, привлек ее внимание, и она встала, сняла его с вешалки и положила себе на колени. Запах, что был ей отвратителен, успел стать родным и отвыкать от него не хотелось.       Если бы кто-то его увидел у нее, то появилось много бы ненужных вопросов, на которые Акико все равно не ответила бы. Решение свернуть его аккуратно и убрать в пустую коробку, что уже давно без дела стояла у шкафа, появилось спонтанно.       Она взяла коробку, положила на диван и стала складывать вещь. Немного погодя, она заметила в кармане два цветка, чьи стебли были переплетены, а между ними находился небольшой листик. Она достала цветы из кармана и подивилась необычному сочетанию: ипомея и ромашка. Весьма необычный выбор, учитывая, что Осаму не переносил цветы.       Он, конечно, не порицал каждый цветок, что встречался у него на пути, но Акико видела чрезмерно безразличное отношение к ним. У ее дома растут белые гортензии, и когда Осаму с утра проходил мимо них, его взгляд становился пустым и незаинтересованным. На вопрос, почему столь «некрасивые» цветы растут здесь, Акико качала головой и тихо посмеивалась от шуточно-наигранного тона.       Когда у Осаму был день рождения, в тайне от всех Акико встретила его у дома с пакетом в руках — он был полон спиртных напитков и ни единной закуски. В ту ночь они выпили, рассказали, обсудили абсолютно все, и под рассвет она оставила на его балконе белую гортензию.       Он понял, что все те вещи, сказанные ею, были правдой.       Он лгал ей постоянно. Утешал лживими надеждами. Она ему, конечно, же не верила, но слушала с трепетом души.       Осаму испытывал чувство доверия по отношению к Акико, но та не раз пыталась отградить его от себя, упрекая того в навязчивой манере общения. Потом она сожалела об этом. Он рассказывал ей то, чего никому не доверял. Но даже сюда он умудрялся добавлять нотки лжи. Она понимала, что если он врет другим, то и ей соврать будет легко. От осознания того, что он хотел доверить ей душу, а она оттолкнула его, становилось тягостно.       Но с виду между ними ничего и не изменилось. Утрение встречи продолжались, провождение времени в барах тоже, даже незамысловатые прогулки по вечерней Йокогаме не прекращались. Они доверяли друг другу, но постоянно что-то не договаривали. Оба это понимали, но продолжали играть, надеясь на скорейшее поражение.       Она знала его истинную натуру. Знала, на что он способен, лишь бы скрыть свои изьяны. Осаму в ее глазах представился глупцом, что не осознавал своего положения в жизни и пытался свести с нею счеты.       Не выходило.       Во всем он винил неудачу, а Акико всегда стояла за его спиной, тяжело вздыхая и сдерживая свое раздражение. Он ей не нравился. Она не могла понять его шутливого отношения к смерти. Его хаотичный образ жизни поражал ее, и это было единственное, что поражало и вдохновляло.       Зная это, при каждой встрече она рассказывала ему странные философские сказания, которые, по его виду, ему нравились. Ей очень льстило, что ее рассказы могли хоть как-то завлечь Осаму, учитывая его безразличное отношение ко многим вещам.       Сперва его лицо не выражало заинтересованности, но после он сам начинал разговор, а Акико была не против поддержать беседу, довольствуясь его компанией. На его устах крутилась ложь, а она предпочла говорить ему правду с долей недосказанности.       Однажды Акико увидела в его глазах надежду на то, что хотя бы она из них двоих не боится говорить правду и не врет. Ей стала чуть понятнее суть его существования: он врет, когда боится сказать правду, и когда не хочет, чтобы ее узнали.       От этого на душе было неспокойно, и чтобы хоть как-то ему помочь, она была согласна поведать ему часть своей правды, и вскоре он тоже согласился на это.       Конечно, он солгал ей в последний раз, говоря, что все будет так же, как и всегда, ведь после он умер. Грустно, но благодаря его смерти она смогла сдержать обещание и почувствовать спокойствие за ушедшие на тот свет души людей, которые не должны были страдать по ее вине.       — Милая, тебе ведь показалось странным не столь сочетание цветов, сколько их наличие, верно? На деле, я сам от себя такого не ожидал, но вышло как-то так. Ты любишь же цветы, вот я и подумал, что мой уход должен ассоциироваться с ними. Сам я на твои прекрасные белые гортензии не похож, но пусть эти цветы будут одним единым целым, что скажешь? Один цветочек ты, а второй я. Вот только тебе решать, каким кто из нас будет. Тебе лучше знать. И да, пока еще могу сказать, знаешь, те встречи были прекрасны. Я пробывал так с другими, но к примеру Доппо меня обычно прогонял, ссылаясь на дурной запах сигарет, к счастью, чего не делала ты. Поэтому это небольшая благодарность за уделенное мне время, милая. Надеюсь, ты не злишься из-за моего внезапного ухода. Ты давно догадывалась об этом, так ведь? Наверное, к моему сожалению, это единственная вещь, которую я говорил всем, но поняла лишь ты. Мне бы хотелось, чтобы ты сделала с этим письмом что-нибудь ужасное, ведь я заслужил это. А вот цветы может все-таки сбережешь, я их долго искал, ради тебя, так что будь любезна сохранить их, ты же вроде гербарий собирала. А если они будут так отвратны твоему сердцу, то положи их на мою могилку, если, конечно навестишь ее. Я был бы этому рад. Спасибо, что выслушала, милая, впрочем, как и всегда.       Первые за все это время слезы забились в уголках ее глазах, но на этот раз она не стала их сдерживать.       Вместо этого она взяла из шкафа зажигалку, открыла окно и стала сжигать это письмо. Навес над окном не позволял каплям попасть на листок и затушить пламя письма и сгорающего вновь сердца Акико.       Слезы скатывались, и грустная улыбка цвела на ее лице. Его жизнь угасала так же красиво, как и пламя его последней воли. Она стала свидетелем последней искры, и если честно, то она была самой красивой.       Дождь не щадил прохожих. Вся одежда промокала в одно мгновение. А ей было так плохо и хорошо в одно мгновение, что когда письмо сгорело, и его последние искры были затушены дождем, она высунулась в окно, и ее волосы, лицо, рукава блузки были вымочены почти сразу. Она посмотрела в небо и улыбнулась, но сжала кулаки и, опустив глаза, издала приглушенный стон боли.       Несправедливым, казалось ей, решение судьбы в сторону этого человека. Почему он был обречен на страдания с самого рождения, а она после его смерти должна понести расплату.       — Ты свободен, глупец, теперь уж точно. Один цветок будет лежать на могиле твоей, а другой я все же сохраню для себя, все равно в моем гербарии его не было.       Окно осталось открытым, а ипомея была убрана в красную книгу с кожаной обложкой.       Ромашка будет на его могиле, ведь своих страданий ему было достаточно, пусть возьмет обещание Акико с собой на тот свет.       Она вправду надеялась, что этот цветок будет его проводником в новый мир, даже если он и не вспомнит ее. Ведь одному богу смерти дано знать, что будет после окончания жизни. Через несколько дней его увидят здесь и встретят там.             Акико положит этот цветок туда, где ему место, и ипомея заменит его в пустующем сердце, ведь вряд ли ей удастся встретить такого странного человека, как Осаму.       Он был единственным, кого она успела спасти, а значит и замену ему искать не нужно.