Поговори со мной

Помнишь, ты когда-то постоянно писал мне? Настоящие письма, записки на чеках из той рыгальни за углом, два слова пальцем на пыльном стекле… даже когда ты спешил, то всегда находил способ передать что-то важное. Даже когда мы почти перестали говорить. Стержень прорвал бумагу, ставя точку. Жан чертыхнулся, запуская руку во взъерошенные волосы. Четыре часа дня, а он так и не вставал с дивана. Даже за бумагой почти не пришлось тянуться: документы ровным слоем покрывали пол, брошенные вчера в припадке придурковатой ярости и с криком «как меня всё это доебало» прямиком под потолок, откуда они осыпали офицера осуждающим дождём незаполненных бланков. Утром оставалось выбрать уже испорченный лист, перевернуть его, выкопать из-под завалов ручку и начать. «Надо было хоть за стол сесть». «А зачем? Знаменитый поэт Буаселье, чьи стихи ты учил в школе, но забыл, так и проводил свои дни, не вылезая до обеда из постели. В галерее искусств находится его скандальный портрет в одной сорочке, из-за которого художник подвергся жёсткой критике за вопиющую непристойность и был отвергнут сообществом.» «Погоди. Откуда я это помню?» «Ты ходил смотреть на него в шестом классе; из непристойного там были только колени» «А что случилось с художником?» «Да я ебу? Искусствоведа из тебя так и не вышло.» Справедливо. Что из него вышло, так это мусор. Во всех смыслах. Теперь, кажется, пришёл мой черёд. Неудивительно, что ты меня избегаешь, и, если честно, после того что я сделал, спасибо что хоть в морду не плюёшь при встрече. «А что в этом было такого? Ты всего лишь правду сказал. Указал старому алкашу его место» «Потому что это неправда. Ты так не считаешь. Просто хочешь его побольнее уколоть, чтобы держался подальше. Потому что *ты* — проблема. *Ты* не заслуживаешь ничего хорошего. Особенно его. Это тоже неправда, но мне тебя не убедить» Я просто хочу извиниться. Я повторю тебе это в лицо, когда — если — ты перестанешь от меня бегать. Но ещё больше я хочу сказать, что скучаю. Привычка говорить с тобой хуже, чем зависимость от никотина или кофеина. Без них я тоже становлюсь дёрганым, но хотя бы не чувствую себя так потерянно. Повернуться и не найти тебя, чтобы задать вопрос или вбросить идею, хуже, чем нащупать в кармане пустую пачку сигарет. Невыносимо тоскливо, если хочешь знать. А ещё каждый раз ощущалось, как пинок по тому живому, что ещё осталось от Жана. Сколько раз он осекался, ловя себя на том, что начинал фразу и только потом замечал, что напарник где угодно, но опять не рядом: у стола Мино, в архивах, в курилке, «только что был, но ушёл», «сегодня даже не виделись». Нет, они всё ещё общались сугубо по рабочим вопросам, но стоило хотя бы попробовать вильнуть от темы, и пожалуйста: молчание в лучшем случае. «Разве ты не об этом мечтал? Никто не отвлекает от работы своей болтовнёй про какаду, криптидов и дыры в реальности. Сплошная дисциплина и субординация, просто сказка. Нет?» «All work and no play makes Jean a dull boy.» — А нахера я стараюсь, если я всегда могу поговорить сам с собой, да? — осипший после долгого молчания голос звучал в тишине комнаты, как чужой. — Я же ебаный шизофреник! Жан уткнулся лбом в ладонь, прислушиваясь к звону внутри черепа. То, что он принимал за навязчивые мысли, становилось слишком странным. И, порой, пугающе самостоятельным. Не поднимая головы, он исподлобья покосился на шкафчик, где в темноте на пьедестале картонных упаковок стояла оранжевая пластиковая баночка. Он представлял её со всей чёткостью, от ребристых белых боков крышечки до надорванной этикетки. «Они сделают всё только хуже. Побочные эффекты: тремор конечностей и абсолютная невозможность прицелиться, непроизвольные мышечные сокращения и пуля в ноге союзника, отсутствие аппетита и рёбра наружу, ночные кошмары, нарушения сна, а знаешь что ещё?» «Ещё больше суицидальных мыслей?» «Рухнувшее на дно либидо. Не пойми неправильно, но ты не так уж часто хочешь вообще хоть чего-нибудь.» «Признайся, плевать тебе, кого ты ещё застрелишь, ты просто боишься растерять жалкие остатки маскулинности. Овощ, у которого не стоит в тридцатник! Да ты позорищем станешь хуже, чем Дик ёбаный Маллен. Вот поэтому ты не пьёшь таблетки. Лучше откинуться, чем не мочь даже подрочить.» Поморщившись, Жан потёр пальцами переносицу. Иногда разнобой его мыслей напоминал галдёж в участке, где кто-нибудь обязательно отпустит шутку про сортир или гениталии. Кстати, об этом «ком-то». Нужно всё-таки дописать. Блядь, я даже согласен на разговоры о Серости и апокалипсисе, о пользе чайного гриба, да хоть о сортах говна, просто… поговори со мной, ладно? Если не хочешь вслух, ты знаешь, что делать. На стене в моём кабинете ещё полно места. Сложив бумагу пополам, Жан снова лёг, держа листок на груди и накрыв его ладонью. Он потратил на эту херню *весь день*. Лучше бы ей сработать.

***

Он рисковал, оставив квадратик бумаги на столе, мимо которого шастал весь отдел. Это была всего лишь ещё одна бумажка рядом с кучей прочих документов, отчётов, форм, фотографий и папок, но Жану казалось, что она буквально кричит о том, чтобы её прочли. Скорее, возьмите меня, во мне дохрена сопливых слов и размазанные чернила! Отчего-то он не сомневался, что Дюбуа услышит это *дословно*. Викмар напрягся, когда у стола Гарри зачем-то задержался Маклейн, что-то рассматривая. Жан был практически готов к прыжку пантеры через ползала, когда Честер выудил из груды хлама пару бумажных стиков с сахаром и отправился к своему столу, посвистывая под нос. Жан медленно выдохнул. Потом стеречь стол стало некогда, а потом, в рабочей рутине, он и думать забыл про чертову записку. Тем более, что с Дюбуа он так и не пересёкся. Однако первым, что Жан увидел, толкая плечом дверь в кабинет и заруливая туда со стопкой из нескольких архивных коробок, был ярко-жёлтый стикер на стене, именно в том месте, куда в первую очередь падал взгляд. На нём была схематично нарисована площадка пожарной лестницы, где была устроена импровизированная курилка (поверх голубых бледных линий — чёрные; кажется, кто-то схватил выдохшийся маркер) и приписано время: 17:00. Грохнув картонный зиккурат на свой стол, Жан убрал со лба волосы, зачесав их пальцами, и поймал себя на том, что довольно ухмыляется. Что ж, похоже они снова говорят.