под лучами рассветного солнца

рассвет озаряет всё ярко-оранжевым, песок искрится в лучах тёплого солнца, шум волн приятным звуком отдаётся в ушах и нестерпимая боль в животе пульсирует в теле. горячая кровь пропиталась в одежды, та липнет неприятно, смешалась с песком и лежать, обтёсанным морским прибоем, становится невыносимо. всё горит; от кончиков пальцев до самых пят, ещё сильнее боль чувствуется ране насквозь. кэйя пытается приподняться, но это выходит плохо, и он содрогается в сухом кашле, то и дело харкая кровью, украшая ей редкий щебень. откидывается на спину обратно, вытирает тыльной стороной руки рот и поворачивает голову к дилюку, который рядом, которому тоже ужасно больно и некомфортно. а тот лежит и не шевелится даже, смотрит в синеву утреннего неба, что отражается в его глазах. в любой другой ситуации кэйя бы выдал неуместный комплимент, но сейчас его хватает только на усмешку. на усмешку через боль; через боль, что такая резкая, которая, кажется, нестерпимей той, что сейчас набатом трещит так болезненно. боль в районе сердца, которое разрывается от недосказанности и не выговоренных в нужный момент слов. эти слова сейчас в голове у кэйи. и как же он хочет повернуть время вспять, чтобы все было как раньше и никаких секретов и ужасных тайн, что корил в себе он ещё ребёнком. алые волосы лежат на песке, сравнимые с жаром и густой кровью. и тёмные одеяния мокрые от воды и недавнего кровопролития. в этом кэйя отмечает особую эстетику, что идеально сочетается с палящим солнцем на горизонте. дилюк теперь смотрит на кэйю, и выглядит это так комично; на песке встречают рассвет с распоротыми животами и смотрят в глаза, как будто ищут ответ на потаенные вопросы. альберих ищет чужую руку вслепую, сжимает из последних сил слабо и ощущает нутром висящие в воздухе умалчивания и щепоть благодарности. — кто знал, что нам и вправду суждено погибнуть вместе, господин дилюк.