жаль, что уже не лето

Саша был рядом с Артуром и всегда не мог надышаться, не хватало касаний и объятий — кожа к коже, тело к телу. Его обветренные и обкусанные губы подходили к губам Артура, сладким и податливым — как самый сахарный арбуз, который они так удачно купили у приветливой женщины на рынке в начале того душного августа. Они стояли на общем балконе своего подъезда, Саша пытался распутать змеиный клубок наушников (он нашёл трек, который точно понравится его Соловью) и на каждое предложение помощи смотрел так притворно-злобно, как только мог. Артур от скуки поддевал пальцами пласты облупившейся белой краски на стенах, но потом ему надоело и он подкрался к Саше со спины, подул на шею несколько раз, меняя температуру дыхания. У Саши мурашки разве что до сердца не добегали, так его передергивало. Плюнул на наушники в какой-то момент, развернулся чуть и ухватил Артура за шею, привлекая к себе. Целовал жадно, забирал все, что давали — и отдавал обратно себя. По утрам они просыпались одним существом: сплетение рук и ног, голова Саши на груди Артура, отброшенные в самые ноги за ненадобностью одеяла. Они грели друг друга, обменивались безотчетным желанием защитить и эгоистичным — не отдавать никогда, никому, не выпускать из плена рук. Ну хоть в туалет дай схожу, смеялся Саша, пока Артур хитрил и оплетал его чернильными нитями, нежно ласкал шею (тяжелый вздох), живот (Саша напрягался весь, поджимался), кожу на внутренней поверхности бедер (черт, Соловей, я вернусь через минуту, и мы продолжим, все продолжим, отпусти). Нити щекотали пятки, звенящее в воздухе напряжение ускользало, и они хохотали оба свободно, по-дурацки, пока Саша слезал с кровати и ненароком утягивал за собой одеяло, путался в нем, падал — и смеялся еще громче. Они возвращались домой под утро после затянувшейся миссии, которая началась еще вечером, возвращались, когда небо уже занималось рассветом — персиковым и золотым, лазурным и серебристым. Сначала плелись устало, Саша еле ноги переставлял, опирался на Артура, и они оба были покрыты от макушки до пяток молоком и сливками лунных тельцов. В какой-то момент открывалось второе, пятое, десятое за сутки без сна дыхание, за спинами ощущались крылья — и они бежали, каждый пытался обогнать, вырваться вперед, первым коснуться двери подъезда. За их спинами разливалось малиновое солнце, и не было ничего важнее в мире, чем прохладный душ, двойная порция самого крепкого кофе и уютное молчание с переглядками поверх чашек. *** — Я тебя знаю, — говорит не-Артур, не-Соловей, кто-то с его лицом и магией — и сердце Саши подскакивает на миг к горлу, бьется бешено, рвется наружу от намёка на счастье. Он так рад быть тем единственным, кого помнит Артур, тем самым, кто вернёт его домой. Кончиком крыла Соловей (родной, такой знакомый, любимый) поддевает Сашину седую челку. — Знаю, но не помню. Взмах крыльев, хлесткий удар, резкая боль в спине, ребрах, носу — в сердце. Саша поднимается с земли, вытирает кровь с разбитого носа, овеществляет тарч за мгновение и уже не различает, что болит сильнее, что сломалось на самом деле — пара рёбер или его надежда.