недостаточно

***

— Я бесполезный, — Вова посмотрел в чужие глаза через пелену из слёз. Голос срывался, казался необычным и не таким, как прежде: грубый тон парня, который смеялся над чужими шутками, сменился на холодный и тоскливый. Лёша смотрел на хрупкие плечи, трясущиеся руки и мокрые щёки с испугом. Губанов никогда не видел такого Вову: раздавленного под тяжестью своих комплексов, слабого перед другими и уязвимого. Глупые шутки больше не звучали в огромной, от напряжения, комнате, а яркие огоньки в глазах пропали. Семенюк плакал, рыдал навзрыд и не давал себя утешить. Он, как ёжик, закрылся колючками, отказываясь от помощи. Часы в комнате отбивали свой ход, пока слезы падали на белую кровать. — Ты не бесполезный, слышишь? — И слезы остановились на чужой ладони. Лёша поднял бледное лицо, чужие губы дрогнули от резкого холода пальцев, — Всё, что ты делаешь, не напрасно. Реки из глаз стали слабее, превращаясь в тихий ручеёк. Вова вдыхал воздуха всё больше, словно он заканчивался в комнате с каждым новым вздохом. — Я стараюсь быть лучше, честно, — Тихо, еле слышно говорил Семёнюк себе под нос. Казалось, что сердце его остановилось на пару мгновений, чтобы избавиться от колючей боли, — Но у меня ничего не выходит, сколько не пытайся. Я чертовски устал. — Тебе нужен отдых, — Губанов убрал руки с чужого лица, раскинув их в стороны, — Давай, иди сюда. Объятия, тёплые и ласковые, напоминающие Вове мамины, успокоили лучше любых таблеток. Сердце, ноющее от холода и одиночества, наполнилось забытым чувством заботы. Казалось, что время летит незаметно. Стрелки часов бежали бок о бок со временем, тикая в конце комнаты успокаивающими постукиваниями. Послышалось чужое сопение на груди. — Я горжусь тобой, — Прошептал Губанов, укрывая заснувшего в объятиях Вову. Он знал, что Семёнюк его не услышит, но это не страшно. Он будет рядом, чтобы повторить эти слова снова.