Не хочешь немного сакэ, Казуха?

      Прохладный, освежающий морской бриз, который пальцами холодной, незримой руки перебирал собранные в низкий хвост белые волосы; темно-синий бархат ночного неба, в котором блекло сверкают белоснежные бусины звёзд — этот тихий пейзаж, вместе с низкими волнами, мягко покачивающими борт Анкора, навевал спокойствие, охлаждал воспалённый разум странника. Можно вечно смотреть на безупречную водную гладь, в которой отражается тонкий серп полумесяца, но через какое-то время начинаешь чувствовать невероятную тоску, за которой следует грусть, которая возникает будто по щелчку пальца, без какой-либо причины.       На ветру одежды ронина напоминали то ли ярко-алые языки пламени, рвущегося на волю, стремящегося вылезти из камина и обрести свободу, то ли багрово-красные листья клёна, что медленно опускаются на землю, пока легкие дуновения ветра, словно убаюкивая, покачивают их. Лишь ему не спится в эту наполненную покоем ночь. Весь экипаж флота Южного Креста принял Каэдэхару как родного, ведь капитан Бэй Доу никогда не ошибается в людях — она ни за что не пустит на борт корабля человека, которому не может доверить свою жизнь. В мирное время Казуха рассказывал морякам хайку собственного сочинения, однако не только в поэзии заключалась его сила — самурай был незаменим в пожаре сражений. Ледяной звон стали ничуть не пугал странника, и он смело сражался плечом к плечу с капитаном, дрался за свою новую семью и защищал иную, но не менее близкую сердцу родину от разбойников.       Родные земли стали чужды. Вот уже несколько лет Казуха не может считать Инадзуму своим домом, в котором ему всегда будут рады, дадут тёплый кров, и накормят шашлычком из свежей рыбы или душистым раменом. «Дома» его ждёт лишь войско сёгуната под предводительством тэнгу с чёрными, как смола, крыльями и холод острого клинка, приставленного к шее.       Охота на глаза Бога погрузила Инадзуму во тьму.

***

      Клен. Кроваво-красный, как и клинок, унёсший ещё одну жизнь; тонкий звон ударившегося о холодный камень стеклышка темно-фиолетового глаза Бога. Ронин прекрасно помнит тот роковой день, который изменил все, буквально перевернул его жизнь с ног на голову и оставил жгучий отпечаток на сердце. Звон в ушах и тяжесть в лёгких, одышка, невероятная боль и печаль, смешанная один к одному с яростью, которая поедала его изнутри. В горле встал неприятный, плотный ком, словно его голосовые связки превратились в тяжелый узел. Тело сковало и властный, пропитанный безразличием к чужой жизни голос сёгуна Райден отозвался мурашками по бледной коже самурая — она выносила приговор. Приговор не просто ни в чем не виновному обладателю глаза Бога, а самому близкому для Казухи человеку, который посмел не просто подумать о нарушении установленного архонтом порядке, но и бросить вызов вечности, бросить вызов Мусо но Хитотачи.       Эта пустота в безжизненных глазах, что некогда горели ярче звёзд.. как же быстро глаз Бога стал обыкновенной стекляшкой. «Лишиться глаза Бога - это как потерять своё «желание». Это словно тонуть в море и барахтаться изо всех сил, чтобы выбраться, но все равно опускаться в пучину.»       Каэдэхара Казуха опускает печальный, полный скорби взгляд, его губы непроизвольно размыкаются, и с них тут же срывается вздох сожаления. Ронин достаёт из своих одежд стекляшку, которая когда-то излучала необычайно яркий фиолетовый свет и сжимает ее давно зажившей, но покрытой шрамами от ожогов ладонью. Даже сквозь бинты он ощущал исходящий от нее холод, который причинял боли больше, чем самое тяжелое ранение. Тем не менее, самурай протирает ледяное стеклышко рукавом, на котором алели остроконечные кленовые листья и долго всматривается, надеясь, что глаз Бога вновь засияет и даст ему надежду.       — Но вместе с жизнью носителя гаснет и свет глаза Бога.. — море ласково гладит дно Анкора и легко накреняет то нос, то корму корабля; нежный, прохладный бриз не смеет вмешиваться в вереницу мыслей Казухи и лишь молчаливо выслушивает его монолог, словно поглаживая Каэдэхару по голове и утешая. Он дарует разуму ронина смиренность и покой.       Морской бриз, россыпь блеклых звёзд на темном небосводе, прохладные волны вод Тейвата и Казуха, которому не спится этой невероятно прекрасной, но вместе с тем и пропитанной печалью ночью.       — Тебе тоже не спится, Бэй Доу? — стук каблуков по палубе становится более отчетливым, и из тени выходит капитан Южного Креста. В руках она держит прозрачную бутылку с инадзумскими иероглифами на этикетке и две стеклянные стопки для алкоголя, каемки которых расписаны под ветви душистой сакуры. Воздух наполняется терпким ароматом с нотами спелого винограда, сочных зелёных яблок и вызревшего сыра — Бэй Доу знала толк в горячительных напитках и просто не могла себе позволить купить низший сорт алкоголя. Этот аромат напоминал Каэдэхаре о днях, когда он считал Инадзуму родным и единственным домом, о странствиях, о погибшем товарище..       Ветер приносит на борт Анкора багровый кленовый лист, и ночную тишину, наконец, разрезает голос капитана.       — Не хочешь немного сакэ, Казуха?