Следующая остановка - прошлое

Святогор томно выдохнул под мозолистой рукой Дмитрия, закатив всё ещё ясные глаза, на что рыжий ласково усмехнулся. Официальный тёмно-синий пиджак новгородца полетел в сторону, как и галстук, а белая рубашка уже была расстегнута до третьей пуговицы. Сам киевлянин не спешил снимать одежду, предпочитая с доминированием наблюдать за партнёром. При следующем невесомом движении по груди, руку Киева крепко схватили, и с лёгкой пеленой синие глаза уставились на него. — Ты можешь остановиться? — хрипло произнёс Волхов, смотря на Киева. Тот игриво замурлыкал, прижимаясь всем телом к нему. — Насколько я помню, восстановить отношения — твоя идея, — он приблизился лицом к его уху, весело пропев эти слова. — Или ты?.. — Я не думал, что ты воспримешь слова всерьёз! — с возмущением проговорил словен, скидывая резким движением с себя Днепровского, и принял сидячую позу на мягкой кровати. Он должен признать, что те слова, которые тогда сказал в шутку, отчасти были его внутренним желанием. Зелёные глаза вопросительно смотрели на него из-под рыжих волос, ожидая продолжения сказанного. Новгород сравнил бы его с котом, который вот-вот напрыгнет на беззащитную мышь, но ждал чего-то. Он чуть вздрогнул, почувствовав на своём оголённом плече мягкое прикосновение, и медленно под этим прикосновением лёг обратно на мягкую подушку. Ему хотелось этого. Хотелось вернуть свою первую любовь в свои твёрдые объятия, снова целоваться на закате на Днепре или Волхове, вплетать незабудки в волосы и плести венки из ромашек. А в будущем — достроить у себя дачу и жить с киевлянином вместе, никуда его не отпуская.  Только сейчас Святогор понял. Он скучал по нему. По этим зелёным, словно лес, глазам, по рыжим словно закат, волосам, алым губам, мягким прикосновениям мозолистых пальцев. По всему. Для этого ему пришлось прийти на официальный вечер и оказаться в постели, но словен нисколько не жалел, и поэтому расслабленно улыбнулся, прикрывая глаза. — Дача будет у меня, — раздался приглушённый голос Дмитрия, который сел на торс шатена и провёл по открытым участкам. — Я тебя закопаю в первой же гря-а-а… — он тяжело выдохнул, когда Днепровский дёрнул пальцами за мочку его уха, сменив усмешку на добродушную улыбку. — Всё также чувствителен в этом месте, — не обращая внимания на его слова, рыжий положил ладони на его шею и от неё провёл к рёбрам, попутно расстёгивая оставшиеся пуговицы. Он качнул головой, вспоминая все дни и ночи вместе и то, из-за чего они расстались. И Святогор понял, что творится в нём, смотря в его глаза, противоречащие улыбке на светлом лице. Он со всей аккуратностью коснулся щеки, боясь что-то испортить на этом милом для него лице, и вывел на ней неизвестный узор. Несмотря на всю смелость и безразличие, которое выказывал киевлянин на публике, он был хрупким как огонёк спички. Днепровский каждую ночь думал об этом. Да и вообще думал обо многом. Об отношениях с братьями, с Евросоюзом, НАТО, другими городами. И каждый раз он видел образ новгородца: хмурящегося, улыбающегося, злящегося, смеющегося. Именно его. Но лишь один образ он навсегда оставит у себя в закоулках памяти, боясь достать, при этом не забывая про него: дым, серой змеёй обвивший окровавленное тело на измученной выстрелами холодной земле возле разрушенного белокаменного храма. Он всё ещё помнил, как его латали после войны, как тела советских солдат проносили мимо него, а его тело продолжало лежать возле храма, словно отпетый, на которого не хватило могилы. Почему он вспомнил это именно сейчас? Потому что именно тогда он понял, что ему не хватает этого словена. Не хватает когда-то забытой любви между ними. И сейчас, смотря на Святогора и улыбаясь, ему хотелось плакать, что сам Волхов захотел вернуть всё назад. Днепровский не знал, каково олицетворению перед ним, но лично он готов был объявить войну всему миру, переплыть Днепр без единого подручного средства, забыть про претензии за Крым только лишь за то, чтобы Волхов был рядом. Желательно снизу, но тут уж от него не зависело. — Я запрещаю тебе выезд с Украины, — серьёзно проговорил украинец, смотря прямо в глаза Святогора. Тот рассмеялся, с любовью проведя по рукам Днепровского. — Да Москва со Смоленском только поддержат твоё решение. — Жить будешь со мной. И никто больше не посмеет тебя тронуть, — проговорил киевлянин, сжимая его бок, за что получил по рукам. — Это уже попахивает собственическими замашками, Киюша, — хмыкнул словен и резко вдохнул, когда украинец оттянул его голову за тёмные волосы. — Это просто моя любовь, Святушка, — Дмитрий приотпустил его волосы и впился губами в губы новгородца, который довольно промысал в поцелуй, блаженно закрыв глаза. Прервав поцелуй, Днепровский чуть оттянул партнёра за волосы, заставляя смотреть на себя. — Можем повторить, как в тот раз. У меня есть… — Но тогда ты был снизу, — пробормотал словен, приподнимая уголки покрасневших от поцелуя губ. — Сейчас будешь ты. Негоже лишать моего сокола такого удовольствия, — певуче проговорил Киев, закрутив на палец прядь каштановых волос. — Ведь так, мой Господин? Волхов закивал, находясь под полным восторгом от происходящего, но нахмурился, услышав гудок на телефон. Свой телефон. Он заворчал, проклиная всё на свете, и ответил, ничего не говоря. Петербург ждал его возле дома, ожидая, когда всё-таки новгородец спуститься. По раздражённому тону Волхов понял, что ему надо идти, и с глубинной тоской посмотрел на украинца. — Я буду ждать. На той остановке завтра в 7, — рыжий мягко уткнулся в его щёку носом, застёгивая ему пуговицы. — Я обязательно приду.