Этот порох взорвется скоро

Ваня уныло смотрит на дно одной из шести кружек, расставленных вокруг монитора его компьютера, — там, как и во всех остальных, только кофейная гуща. «Твою мать…» — мысль не проскакивает в голове, а наоборот будто патокой растягивается и оккупирует, словно головоногий моллюск с кучей лапок и мерзких прищепок, слизью и прочими прелестями, переутомленный мозг. Ваня от этого сравнения только кривится, впрочем, никакая усталость еще никогда от работы не освобождала. Он переводит расфокусированный взгляд на яркий монитор, где идет сопоставление ДНК с места преступления с последним подозреваемым в их огромном, без преувеличений, списке. Ваня, хоть и считает себя атеистом лет с пятнадцати, когда такое слово только узнал, молится, чтоб частицы совпали — тогда он спокойно уйдет домой под бочок к своему не менее заебавшемуся мужику, который сейчас как раз на задержании, а преступник укатит в тюрьму. Изо рта вылетает мечтательный вздох. Именно в этот момент компьютер тихо, боясь потревожить, пищит об окончании анализа. Ваня усилием воли заставляет себя напрячь зрение и… — Блять, да! — громко, очень громко. Но он все равно один в лаборатории, так что плевать. Тихонов хватает тут же распечатанный анализ двух образцов ДНК с большой, радостной надписью «совпадение 100%» посередине. Он срывается с места, отпихивая стул, и тот, кажется, врезается в принтер, но Ване уже не до сохранности техники, пусть она и стоит как все его органы вместе взятые. И то, учитывая его образ жизни, может не хватить. Выбежав пулей из лаборатории, Ваня чуть не сбивает одну из несчастных девушек-практиканток, которой пришлось остаться на ночную смену. Та, взглянув на растрепанного, но крайне счастливого Ваню с улыбкой наперевес, только вопросительно кивает. — Он! Он, понимаешь?! Девушка, красивая брюнеточка, удивленно ахает и, зажав папку с какими-то документами подмышкой, тихо аплодирует. Ваня рассыпается в шуточных поклонах и разворачивается по направлению к допросной, где с таким же волнением его отчета ждет Галина Николаевна. Вдруг Тихонова отвлекает какой-то шум, что в тишине ночного офиса режет уши и заставляет вздрогнуть. Ваня, как в замедленной съемке, — дешевый прием, но всегда эффектный — видит того самого подозреваемого (преступника), доказательство о вине которого он держит в руках. Молодой парень — Евгений Левицкий — вырывается из рук потерявшего бдительность сотрудника полиции и с безумным лицом бежит прямо на него, Тихонова. От шока Ваня не может даже пальцем пошевелить, не то что отойти в сторону. Все кажется сюром и сюжетом кино, но никак не реальностью. Только вот тело, холодное с улицы, тяжелое, вполне реально валит его на пол, и Ваня так же реально чувствует боль от удара о кафель. «Ну почему хотя бы не линолеум…?» — думается меланхолично, пока Евгений что-то кричит сверху. Ваня будто нырнул глубоко под воду или набил в уши вату. Только спустя пару мгновений ему удается заметить, почему никто из сотрудников не дергается — казалось бы, скинуть этого идиота проще простого — его шею, прямо под кадыком, перетягивает до покраснения кожи железная цепь наручников. Ваня уже представляет, как именно Рогозина в пух и прах разнесет тех, кто руки подозреваемых застегивает в наручники спереди. Гуманисты хреновы. Ваня будто ныряет все глубже. Он бы расслабился и отдался ситуации, если бы работающая часть мозга, куда еще поступает кислород, не била тревогу — он задыхается прямо сейчас. Пару минут и спасать из лап преступника будет некого. Интересно, Левицкий понимает, что еще один труп его не только не спасет, но и подкинет пару лет? Если не десятку, учитывая, что Ваня — сотрудник полиции при исполнении. Знакомые берцы дарят облегчение, Ваня твердо знает: если Майский здесь, то его жизни никогда и ничто угрожать не будет. Сережа сам об этом любит трепаться. Особенно перед сном. — Что за хуйня? — слышит Тихонов не ор, как предполагалось, а вкрадчивый, пробирающий до мозга костей, спокойный вопрос абсолютно невозмутимым на первый взгляд голосом. Сотрудник, по чьей вине они задержатся в офисе еще на часок, что-то лепечет, буквально заглядывая Сереже в рот, но тот затыкает его взглядом. А после опускается глазами к лицу Вани — и тут же меняется полностью, как обычно делают супергерои перед тем, как надрать задницу суперзлодею или просто плохому парню. — Парень…давай не глупи, ладно? — Нихуя не ладно! — доносится до Вани сверху, и он тут же видит, как Майский в бессильной злобе поджимает губы и сводит брови. — Чего ты хочешь? — спрашивает он, вскидывая руки. Левицкий дергается всем телом, боясь, видимо, внезапного нападения. — Свободы! Отпущу его, только если выпустите меня и снимите все обвинения. Майский улыбается. Ваня про себя удивляется самоотверженности такого народа, как этот Евгений. — Короче, — вдруг серьезнеет Сережа, — кончай цирк. Отпустишь нашего сотрудника сейчас, так и быть, закроем глаза на этот маленький инцидент. — Ни за что! — вновь горланит Левицкий и дергает наручники на себя, придушивая Ваню еще сильнее. Тихонову кажется, что он уже со стороны, как блядский призрак, смотрит на свое синеющее лицо. И на Майского, который вскипает со скоростью света. Левицкий даже моргнуть не успевает, как майор уже вытаскивает пистолет из кобуры и, не целясь, без промедления стреляет ему в плечо. Евгений валится полностью на Ваню с диким ревом, придавливая еще сильнее, но тот придерживает цепь своими руками и осторожно выползает из-под преступника каракатицей. Сережа тут же оказывается рядом, щелкает у Вани перед носом пальцами и, поняв, что он не реагирует, нежно хватает его за белобрысый чуб, приподнимая. — Ты нормально? — тихо, чтоб никто не слышал, спрашивает Майский. Ваня только морщится, но пытается кивнуть согласно, шипя от легкой боли по линии роста волос. Да и по всему телу. Приложили его нехило так. Сережа помогает ему подняться, поднимает даже с пола чуть примявшуюся бумагу с анализом. Бегло ее осматривает и, хмыкнув, вновь склоняется к Ване. — Ща тебя к Вале отведут, пусть посмотрит, че с тобой. Понял? — Ваня кивает, и мир перед глазами расплывается на пиксели. — Я пока с этим, — Майский дергает головой в сторону Левицкого, которого уже подняли на ноги и сложили в три погибели, — разберусь. А там и домой поедем, да, Ваньк? — Д…да… — замедленно отвечает тот. Сережа смотрит за его спину и взглядом ловит ошарашенную практикантку с папкой документов. — Эй! Можно тебя на секунду? Девушка, стуча каблучками, подбегает к ним. И без лишних просьб придерживает Ваню за спину. — Отвести его к Валентине? — Точно, — кивает Майский и, убедившись, что девушка Ваню на себе дотащит после их пары шагов вместе, поворачивается к Левицкому. — Ну что? — ядовито улыбается он. — Идем. И хлопает в ладоши.

***

Валя смотрит и на Ваню сочувствующе, пока пытается водить перед его глазами фонариком, следя за реакцией. — Та ладно, Валь, — отмахивается от света Ваня, — жить буду. — Все в порядке? — тут же подает голос практикантка-брюнетка. Вера. Прекрасное имя, думается Ване. — Удовлетворительно, — вздыхает Валентина и достает из холодильника холодный компресс. Тихонов отрицательно машет руками — головой вообще не вариант. — Давай-давай, Ваня. Без приколов. От холода на скуле и виске Ваня шипит. Дверь сзади открывается, и в морг входит не менее обеспокоенная, чем Валя, Галина Николаевна. — Тихонов! — облегченно говорит она, видя, что Ваня в сознании. — Ты как? Майский перепугал меня до чертиков. Ваня только вопросительно мычит и показывает пальцами «окей». — Влетел в допросную, в двух словах изъяснил историю и такой: «можно я сам Левицкого допрошу?»…я от шока даже не подумала возразить…кошмар. Ну пусть разбирается, — Галина Николаевна поглаживает лоб, рассказывая, как ее удалось до чертиков напугать, — я подумала, судя по озлобленному лицу Майского, что ты тут при смерти! Тьфу! Секунд пять Ваня сидит в тишине, наслаждаясь, как вдруг Рогозина хлопает себя по бедрам и вылетает из морга. — Пошла смотреть, чтоб Серега не переборщил. — Антонова спокойно достала второй компресс и не менее спокойно объяснила Вере, почему полковник так быстро сбежала, ничего не сказав. У бедной девочки за полчаса событий больше, чем у некоторых за всю жизнь. После этого случая в Ване будто что-то ломается. Сам он смеется и успокаивает себя, мол, удар головой не прошел бесследно, но так оно или нет — это не отменяет того факта, что Ваня начинает замечать. Замечать их с Серегой разницу. Во всем. В телосложении — куда уж худосочному Ване до его накаченного большого тела, в росте — сто семьдесят пять сантиметров против ста девяносто семи, господи…а руки? Ваня вообще бзик поймал, когда в кровати, пока Сережа мирно спал, он приложил свою ладонь к его. От того, насколько огромной смотрелась лапа Майского рядом с собственной будто девичьей ладонью, тонкими пальцами и худым запястьем хотелось выть. Сложнее всего, конечно, объяснять Майскому, почему Ваню всего трясет, если майор прижимает его к столешнице и без труда достает рисовую кашу, которой Тихонов без табуретки даже пальцем не коснется. Или, например, почему Ваня вдруг стал таскать его рубашки по дому и смотреть еще так необычно, завороженно на висящие рукава. А главное — непонятно, почему именно сейчас. Сережа и раньше его из разных передряг вытаскивал, но…то, как переживала Галина Николаевна, что Майский может переборщить, и два сломанных ребра у Левицкого вызывали рой мурашек. То есть, Ваню он мог вообще пополам сломать и не заметить? Ваня дергает головой, которая все еще отдавалась тупой болью. Из дел у них сегодня очередное убийство на почве ревности — зачем вообще это дело им передали? Он уже готовится к предсказуемому результату на мониторе компьютера, однако «совпадений не найдено» звучит как приговор. Получается, не такое уж и очевидное убийство. — Ну что там? — в лабораторию заходит улыбающийся Майский, полностью уверенный в быстром раскрытии дела, как и Ваня всего несколько секунд назад. — Муженек попался? — Да слушай… — Ваня чешет затылок. Сбивать хорошее настроение всегда неприятно. — Походу не он. Кровь не жены. — А чья? — Сережа все еще улыбается, хоть и менее ярко. Ваня поднимает на него глаза и неловко смеется. — Говяжья. «Блять», — вылетает у Сережи. Он закрывает рукой глаза и беззвучно смеется. Ваня аккуратно, сперва внимательно глянув за стекло, гладит его по бедру, ниже тазовых косточек, и едва касается ладонью массивных цепей, навешанных на ремне. Сережа успокаивается и хватает Ваню за запястье. Хватает резко и грубо. Так обычно держат задерживаемых, а не любимых людей. Тихонов судорожно хватает ртом воздух. — Давай твой анализ, отнесу Рогозиной. — склоняется к его уху Майский, все еще не отпуская запястье. — Хотя она, конечно, не обрадуется. И нежно касается губами тыльной стороны ладони. Контраст хватки и поцелуя подкашивает коленки, несмотря на то, что Ваня сидит. Он свободной рукой тянется к еще гудящему принтеру и вытаскивает теплую бумагу. — На, — тихо говорит Ваня, протягивая результаты. — Спасибо, — Сережа заправляет прядку волос ему за ухо и наконец отпускает. Тихонов выдыхает, только когда Майский скрывается из поля зрения. Дома Ваня оказывается раньше полуночи и заодно раньше Сережи, который снова пропадает на допросах. История убийства домохозяйки оказалась как раз под стать их конторе — запутанной и сложной. Настолько, что Галина Николаевна, разумно рассудив, что даже за ночь им не управиться, отправила всех по домам отсыпаться. Ваня настолько за многие годы работы в ФЭС отвык спать больше трех часов, да еще и не на узком диванчике, а на кровати, что решил приготовить поздний ужин вместо того, чтобы как можно раньше провалиться в сон. Из навыков — яичница и котлетки. Но яиц в холодильнике не оказалось, вместо них только куриное филе в собственном соку да кетчуп с колой в двери. «Пожарю и нормас будет». Все равно никто, даже местами привередливый Майский, среди ночи харчами не перебирает. — Вань, а ты че тут? — Сережа появляется в кухне, как раз когда мелкие кусочки курицы уже приобретают золотистую корочку. Тихонов пожимает плечами. — Приготовил ужин. — Какой ты у меня… — Майский трется носом о его висок, шумно втягивая запах. Ваня блаженного прикрывает глаза и продолжает на автомате помешивать мясо на сковороде. Сережа опускает раскрытую ладонь сначала на спину Вани, а потом плавно ведет ею вниз, к заднице. Тихонов хлопает его горячей лопаткой, на которой все еще лопаются пузырьки масла. «Ах ты ж, блядь», — шипит майор и неожиданно хватает Ваню за две руки одной, скручивая их за спиной. Ваня стонет от тянущей боли во всем теле. — Будешь еще драться? — шепчут ему на ухо. Он дергает руками со всей силы, но вырваться не получается — только мышцы тянет сильнее. Сережа ослабляет хватку. — Переборщил? — уточняет учтиво. Ваня растирает запястья и смотрит обиженно, хотя поджилки трясутся далеко не от этого, лопатка забыто лежит у их ног. — Вань, прости, — Сережа целует его в макушку несколько коротких раз, — ты ж знаешь, я никогда не хотел больно делать. Ваня согласно мычит и поворачивается в теплых, сильных объятиях. Целует. Сережа походу сам не понимает, когда в нем просыпается его сила в повседневной жизни. И Тихонову от осознания того, что это даже не намеренно — наоборот природно, становится так плохо-хорошо, и он даже разобраться не может, чего из этого больше. Одно он знает точно, не хочется, чтоб Сережа прекращал — хочется попросить его сильнее. «Сложно», — проносится в затуманенном сознании, когда Майский прижимает его к столешнице теснее и кусает шею. Курица шипит в масле, и золотистая корочка превращается в черный уголь. Следствие бурлит третий день, потому у всех медленно, но верно закипает мозг и едет крыша. Ваня проводит уже пятую экспертизу за последние пару-тройку часов: то башмаки грязные под микроскопом рассматривает, то любовные переписки в вотсапе с миллионом ошибок читает. А толку все равно ноль. Галина Николаевна заходила три раза с интервалами ровно в сорок пять минут, но на каждый ее вопросительный суровый взгляд он мог ответить только отрицательным покачиванием головы. Майского они с Холодовым слышат до того, как тот появляется в коридоре, даже несмотря на плотно закрытую дверь. Он врывается в лабораторию, тяжело дыша, весь раскрасневшийся. — Есть что-то? — Нет, но… — начинает Холодов, готовясь рассказать о тех семимильных шагах, что им удалось сделать. Сережа поднимает руку и прерывает его, переводит взгляд, очень выразительный, на Ваню. — Можно тебя на секунду? Ваня от этого тона сглатывает, мысли уносятся далеко-далеко от работы — туда, где есть только горячие, грубые с мозолями руки, резкие, практически дикие, движения и шлепки тел друг о друга. Туда, где все пропитано сексом. — Можно, — отвечает Ваня и, стянув халат, выходит в коридор к Майскому. Тот подхватывает его под локоть мгновенно и заводит за угол ближе к допросной: там сейчас никого. — Что такое? — обеспокоенно спрашивает Тихонов, бегло осматривая майора на предмет ранений. — Нужно просто, — начинает он и наклоняется прямо к губам напротив, выдыхая в них теплым шепотом, — отвлечься… Целует. Прямо там, в офисе ФЭС. В коридоре, куда мог заглянуть каждый сотрудник. Сухими губами захватывает Ванины, покусанные, и попутно что-то говорит…сладкое, тягучее. Тихонов откидывает голову назад, и Сережа льнет за ним, не желая отрываться, опускает руки со стены, на которую опирался, на тело. Жестко ведет ладонями от ребер до таза, обхватывая Ваню за поясницу и прижимаясь ближе. Ваня готов вот-вот сдаться — отдаться, но упирается руками в грудь Майского, отпихивая. — Блять, да. — Сережа упирается лбом в его плечо, качая головой. — Надо идти. — Работать, — поддакивает Ваня и поднимает голову Майского на свой уровень, чтоб еще раз чмокнуть его в губы. Коротко, легко — почти беззвучно, потому что в ином случае они бы действительно не оторвались друг от друга. Сережа выдыхает и тянется вслед за Тихоновым, когда тот отстраняется. — Когда-нибудь мы трахнемся наконец, — грустно изрекает Майский и напоследок прикусывает ушной хрящик. Ваня улыбается, хватает Сережу за хвостик — не столько для того, чтобы удержать, сколько для собственного удовольствия. Волосы Сережи всегда были его слабостью. — Обязательно, — он проводит языком ниже линии челюсти, заросшей аккуратной бородой, — дождаться не могу, когда ты уже меня нагнешь, как тебе удобно, и выебешь…чтоб я потом тебя еще пару дней чувствовал. Майский отстраняется, будто обжегся. Смотрит с неприкрытой похотью в черных глазах. — Разрешишь? — неверяще усмехается он. — Я тебя даже попрошу. — Тихонов смеется на попытку Сережи вновь его окружить и поцеловать, выворачивается. — Сначала работа, товарищ майор. Уходя, Ваня посылает воздушный поцелуй обескураженному и определенно менее раздраженному Сереже. Себе он внутренне дает пять — надо ж как: и фантазии свои рассказал, и вроде Майского инициатором всего непотребства оставил. Все-таки гении гениальны во всем.