Белый шарф в сумерках

Дверь закрылась; только тогда Илья позволил себе выдохнуть и уставился в окно, обрамлённое фиолетовыми гирляндами по всему овалу. За лето оно пропылилось, но даже в сумерках было видно, как Марк сошёл по ступеням и пошёл вниз по улице — промелькнули под окном надвинутый капюшон чёрного пуховика и белый мягкий шарф, проплыли, не останавливаясь, исчезли за елью. У облегчения, опустошения и одиночества иногда много общего — в редкие моменты они сходятся в одной точке, чтобы наполнить мир концентрированной формулой жизни с чистого листа. Освобождение. Илья устало сгорбился, обнаружил, что всё ещё держит в руках кружку с гранатовым чаем, которую вручил ему Марк, и поставил кружку на стол. Наверное, он должен был отпить хотя бы глоток чая, но сейчас он не мог. Эта, новая глава — она была не про Марка. Только про Илью. Тишина как будто распахнула путь для холода — дом до этого не чувствовался настолько большим, настолько пустым, прохладным. Постоянно что-то варилось, Марк напевал, наигрывая что-то на гитаре, включал вентилятор, залезал на шкаф за книгой, неловко балансируя. Илья выдохнул и вдохнул воздух снова, открывая глаза как будто в чистую воду. Он был свободен. Он был готов к новому этапу жизни. Неделю он приходил домой после рабочего дня и просто слушал тишину. Он никогда не слышал ничего столь прекрасного, как эта предзимняя, уже снеговая тишина в доме с погашенными огнями. Наверное, нужно было подумать, как там дела у Марка, но не хотелось. Илья разодрал их дружбу по шву и сметал край своего обрывка до того, как вручил Марку его оборванную половину. Хотелось вдыхать прохладный сумрачный воздух, лежать на скрипучем полу, впитывая в себя деревянную твёрдость окрашенных досок, смотреть, как мелькают на потолке световые конусы фар. Иногда в комнату доносились обрывки диалогов с улицы, и в этой недосказанности и обрывочности тоже было много печальной красоты, карандашного наброска незнакомца, вышедшего на станцию метро раньше, чем удалось зарисовать его целиком. Полезная пища сменилась на недоеденные булки по всему дому, купленные во внезапном порыве прозрачные контейнеры с соевой спаржей, банки фасоли. Илья сидел то на полу, то на подоконнике, то на спинке дивана, обняв коленки, как птица, и смотрел в темноту, мысленно дорисовывая рисунок теней. Или читал книги. Время от времени черкал в открытом скетчбуке несколько слов. Он привык жить, как колючий куст в заброшенном саду, и ему нравилось отдавать природе и себе вожжи правления собственной жизнью и благополучием. Он не выходил гулять после работы несколько недель, а потом вышел — снежная темнота и кусающий горло воздух ослепили его, предметы резали взгляд своей красотой. Небо сияло звёздами, фонари горели ещё ярче, как огнедышащие драконы, выливающие на него тонны света посреди обнимающей зимней темноты. Он гулял почти до рассвета, вернулся домой, не чувствуя ног, вымотанный, но счастливый, и завалился спать на диван, едва расстегнув дырявую куртку. Было хорошо, это было хорошо. — Марк Ханниман? Все только о нём и говорят. Илья пожал плечами и вернулся к компьютеру, но потом не удержался и покосился на экран Мари. Марк и правда сильно изменился за эти — сколько там прошло. Даже жесты его стали другими, более энергичными, грациозными. Он был, как шоумен, как рыба в воде — явно чувствовал себя свободно, смеялся, откидывая голову назад, взгляд его искрился весельем. На Марке были не дырявые майки и вечные линялые джинсы, а ярко-фиолетовый костюм, цвета тех гирлянд, которые с его отъезда Илья больше не включал. Когда они только познакомились, Илья не особенно смотрел, с кем он будет снимать жильё. Потом нужда в соседе, вроде, отпала, но Марк не раздражал — с ним было даже весело. И иногда интересно поговорить о чём-то. Он был удобным, как домашние тапочки, как плюшевый мишка, сбережённый с детских времён. Люди любили Марка искренне, но без фанатизма, как любят кондитерские лавки с пирожными по стандартному рецепту — там было тепло, стабильно, можно было выпить чашку неплохого кофе. И всё же это соседство было не для Ильи. Он не рос в доме, который можно было бы назвать домом, с этими горячими супами, сунутым в руку любимым чаем (который уже который месяц засыхал в оставленной кружке), стабильностью и уютом, и домом для него были ледяная ночь и тишина, а понятие о доме — это не то, что меняешь со временем. Это было слишком скучно, слишком спокойно, слишком небольшое содержание адреналина на квадратный метр их общей квартиры. Везде, где был Марк, были уют и сочувствие. А то, что требовалось Илье, было обломками уюта, обитаемой пещерой с видом на тени. Но этот, новый Марк, был странно иным. Сильно отличался от того, которого Илья видел ежедневно и как будто изучил от и до. Впрочем, это уже не его забота. Илья отвернулся. — Боже, это Марк Ханниман?! Не могу поверить! Он такой классный! Илья обернулся. Сначала он и не узнал Марка, по привычке искал знакомый безразмерный пуховик, а не изящное тёмное пальто, линялые джинсы, а не тёмные брюки. Волосы Марка тоже отросли, теперь он заплетал их в небольшую косу. Отпустил бороду, сменил очки на фотохромные — кажется, он что-то говорил о том, чтобы поменять их, но никак не собирался. Только шарф остался почти прежним — теперь он был светло-серым, но остался таким же мягким, крупной вязки. Рядом с Марком были люди — его друзья. Все они были удивительные, яркие, интересные, очень разные. Девушка с волосами почти до колена повисла на руке Марка, но сам он смеялся, говоря с сумрачным рыжеволосым человеком, чем-то неуловимо похожим на самого Марка. Илья развернулся и пошёл домой. Надо было, наверное, вымыть кружку, но не хотелось. Он зачем-то подошёл и включил фиолетовые гирлянды на окне — просто захотелось. Ему приснилось, что он выключил их, а они всё равно продолжили гореть, пронзительно-фиолетовым светом пиджака Марка. К лету Илья обнаружил несколько удивительных вещей. Марк Ханниман писал тонкую прозу, хрупкие слова его вгонялись под кожу, как иголки. В нём было гораздо больше того дестроя и холода, чем Илья думал. Марк Ханниман был не так прост, как казался, и когда он начал петь, его привычный, казалось бы, голос, постоянно что-то бурчащий на заднем плане, был тёплым и хрипловатым, одновременно завораживал и успокаивал. Марк Ханниман снимал видео — мрачные странные сказки о городе, наполняющие Илью теми же ощущением покоя и свободы, как и уход самого Марка из его жизни. Недоступность самого Марка тоже казалась привлекательной — Илья мог моделировать их диалоги, черпать из памяти медленно выцветающие образы, на которые раньше не обращал внимание, менять их на нового Марка, который смог описать историю о девочке из ручья так пронзительно и остро, что Илья дочитывал, закусив губу до крови. Не замечать его рядом было так же легко и удобно, как замечать в его отсутствие. Безопасность — больше всего в мире Илья ценил безопасность отношений с людьми и мрачность идей. Лучшими отношениями он всё ещё считал отношения с отказывающими ему или заведомо не подходящими ему людьми — иногда с ушедшими из его жизни прочно и крепко. Это была в его осознании прочность: его умение причинять боль только самому себе самостоятельно, потому что любая улыбка могла обернуться звериным оскалом и выйти из-под контроля в любой момент, а призраки оставались призраками. Удобными, яркими и безвредными призраками. С которыми славно было иметь дело. Он встретил Марка ещё один раз до своего отъезда — в парке, где они часто гуляли вечерами ещё до того. Илья пришёл на ту же скамейку, где они сидели обычно, и увидел, что Марк уже там. Сидит в полном одиночестве на тёмной скамейке в одиннадцать вечера с двумя стаканчиками кофе. — Слышал, ты переезжаешь, — сказал Марк и похлопал по скамейке. — Решил, что зайдёшь попрощаться. Взял тебе твой любимый кофе. — Спасибо, — сказал Илья заторможенно и сел. Марк встал, медленно снял шарф и повесил его на скамейку, а потом подхватил свой стаканчик кофе. — Хорошего вечера, Илья, — сказал он. — Но… — Тебе не нужен я. Нужно только присутствие чего-то вроде меня. Я думаю, мой шарф с этим отлично справится. Он повернулся и пошёл по тропинке парка, заброшенной опавшими листьями, энергичным уверенным шагом человека, которого где-то ждут. Илья отхлебнул кофе. Да, кофе был его любимый. Посмотрел на мягкий шарф, белеющий в синих, уже почти чёрных сумерках. Марк был прав. Но в этот раз — ошибался.