Заплетаясь

      Сегодняшний денёк выдался необычным: диковинно в ярком красочном городе наблюдать не голубую небесную лазурь, а серые тяжёлые тучи; слушать как крапает дождь, как шлёпают по лужам горожане. Кадзуха, конечно, любит и такую погоду; даже в таком, казалось бы, ненастье, он сумел найти покой и успокоение. Оказалось, сегодня было прекрасно расслабиться в мягкой кровати.       Было немного смущающе услышать стук в дверь: редкое явление, почти как праздник. Но увидеть там того, кто там был, ещё страннее этого. Однако Кадзуха, безусловно, очень смутившись, пропустил гостя в свою обитель. Разрешил себя разглядывать, с собой разговаривать, себе довериться.       Это действительно странно испытывать колкое ощущение розоватового цвета у себя внутри при его виде: так быть не должно, это точно. Но ведь Кадзуха не виноват в том, что чувствует? Это природа… а ей должно доверять беспрекословно — по крайней мере так он привык.       Невероятно смотреть, как совсем недавно солнце было в зените, а вот уже сейчас склоняется ко сну за горами. Время так быстро проходит… удивительно, это из-за гостя?       — Кадзуха, — тихо зовёт, наклоняясь чуть ближе к названному за столом. — Чай, — да, они пили чай; Кадзуха делает отличный, как по аромату, так и по вкусу. — Был вкусен; спасибо за угощение.       — Рад, что тебе понравился, — он мило улыбается, глядя как красиво в чужих тёмно-синих волосах запуталось угасающее солнце. — Чай, — добавляет, капельку краснея.       Скарамучча тянет уголки губ вверх: полюбился ему странствующий всю жизнь паренёк, что совсем-совсем не глуп, но в данную секунду как будто ни о чём не догадывается совершенно. Так невероятно красив, обожаем, желаем.       Скарамучча касается чужой ладони, кончиков пальцев своими и видит, как другого как будто током прошибает. Откуда ток, спрашивается?.. Потом он кладёт чужую мягкую цветочную ладонь в замок своих и согревает. Красиво так, интимно.       Закат иссякает.       — Всё хорошо? — тихо спрашивает; ему действительно важно знать.       Тревоги… они есть и будут; тень прошлого всегда будет ложиться на настоящее. И кошмары по ночам будут сниться. И груз забот никуда не денется. Дрожь ещё долго будет не унять. Боль в глазах когда-нибудь обязательно выветрится. Почему-то Кадзуха, не раздумывая, искренне отвечает:       — Сейчас всё хорошо, — он кладёт свою руку на маленький уютный домик, где лежит его правая. — Можно скажу одно?       Скарамучча кивает.       — Ты мне… очень приятен. С тобой мне так спокойно. Я бы был счастлив, если бы ты заглядывал ко мне почаще. Я бы сделал тебе ещё много чая, самого разного.       — Это не одно, — с улыбкой замечает гость. — Что-то ещё?       Кадзуха мотнул головой.       — Тогда… ты мне тоже нравишься, — и последнее слово предыханием оборвав, он накрывает чужие губы, ощущая, как цветок на столе щекочет шею. Мягко, нежно; это их первый поцелуй.       Кадзуха неосознанно создаёт вихрь прямо у себя в комнате.       Скарамучча, приоткрыв глаза, смотрит на поток ветра, окруживший их обоих. Потом кончиком пальца добавляет в него пару искр. Целует снова. Кадзухе кажется, что бабочки внутри скоро разорвут ему живот от переполняющих эмоций. Вынужден встать.       Скарамучча поддевает коленку вверх и хватается уже за чужое нагое бедро: Кадзуха, когда дома один, ходит в одном лишь кимоно. Кстати, хорошая, как оказалось, привычка.       Каэдахара дрожит в чужих руках. Потом, прошептав на ухо: «Я боюсь», краснеет. По правде говоря, для него всё происходящее — впервые: и чувства, признания, и поцелуи, жар по телу.       Секунда, другая, почему-то все они сплетаются в одну и мечатся перед глазами звёздным полем. Кадзухе так непривычно и хорошо и в этой тёмной ночи он движется по указанию чужих рук: ему так хорошо, так правильно.       — Я возьму масло, подожди немного, — и разрывает ниточку слюны между ними. Кимоно стыдяще смотрит с пола. Кадзуха целиком и полностью раскрыт, звездой распластавшись на простынях. Но почему-то, когда Скарамучча посмотрел на него, оттуда, с конца комнаты, ему жар ударил ниже пояса, возбудив до невозможных температур.       — Вернулся, — мягко улыбается Кадзуха и глядит за чужими мокрыми склизкими руками, что плавно оказываются внутри него. Он с предыханием ждёт, что будет дальше.       Скарамучча долго тянет: расслабляет ласками по всему телу, а главное — тихой дрочкой, перемещая эпицентр ощущений в другую точку и, так как самому невтерпёж, целует долго-смачно.       Плавно входит внутрь, растягивая раслабленные стенки. Двигаясь, ловит на ухо наслаждённые вздохи вперемешку со сдержанными стонами.       — Не сдерживайся, — и следом за этой короткой неровно брошенной фразой всё окутывается в туман.