Чайка-людоед

      Мальчишеская ладонь гулко хлопнула по рыхлому стволу пересохшего дерева, отчего плешивая кора посыпалась пыльной крошкой.       — «Павлик, пойдём-ка лучше отсюда, а?» — ухохатывался Андрейка, изображая перепуганную Венеру, которая на прошлой неделе ещё на подходе к озерцу запаниковала и стала проситься обратно, отчего вся компания вынуждена была развернуться. — Ты погляди, благодать тут какая! Так она и сама напугалась, и остальных заразила вдобавок.       Павлик меланхолично пинал попавшуюся под ногами ракушку. Она была крупная, в сколах и меленьких дырочках, будто её прогрызали моллюски или муравьи, местами чернели слеты тины, в которой она, видимо, некогда оказывалась. В общем, выглядела она довольно неприглядно, как и весь серый, забросанный попáдавшими и посохшими ветками пляжик.       — Я жалею уже, что вообще рассказал вам, как добираться сюда… — пробормотал он, пнул ракушку ещё раз, попутно набрав в сандалий песка, чертыхнувшись.       Андрейка подбежал сзади, подпрыгнул, опираясь на плечи Павлика, и обхватил его живот ногами.       — Ай! Прекрати! — возмутился Павлик, тем не менее привычно подхватывая соседского паренька под колени. — Ты зачем это делаешь? Это в детстве я лошадка твоя ломовая был, а теперь ты и сам как коняга уже!       — Твоя мать не велела ругаться, — назидательно ответил Андрейка. — В наказание будешь меня катать пять минут.       Павлик тихонько вздохнул: она и со двора-то ходить не велела, но спорить с ним было бесполезно. Если бы толк хоть какой-то имелся, то они вообще никогда не пошли бы на это дурацкое озеро.       Голой спиной он чувствовал кожу чужого живота, оголившуюся из-за задравшейся в прыжке футболки. Андрейка как подрос, так почти перестал на нём ездить, а Павлик хоть и ругался, а всё же скучал по этой их детской забаве.       — Ты же купаться не думаешь, правда? — тихонько спросил он с надеждой.       — А для чего же мы тогда пришли, глупый ты? — хохотнул Андрейка и спрыгнул с его спины раньше срока.       Он помчался по пляжу, загребая в сандалии песок, через шаг оступаясь о ветки, но стремительно приближаясь к воде. Прямо у линии, где песок начинал становиться влажным, Андрейка резко остановился и, поочередно поднимая ноги, снял обувь, стащил футболку по-девчачьи, скрестив руки и прихватив ткань по бокам.       У Павлика сердце прихватывало и что-то сжималось внизу живота, когда он видел худые Андрейкины рёбра. Он отвёл взгляд.       Посмотрел снова, только когда услышал всплеск.       — Ну куда ты? — беспомощно выкрикнул он.       Андрейка нырнул, а когда его голова показалась над водой, с неё мокрым париком свисала длинная лохматая водоросль.       — Я Русалочка! Павлик, гляди! — он, пошатнувшись, поднялся из воды по косточки над подсползшими плавками, явно удерживаясь на носочках.       — Похоже, — улыбнулся Павлик. — Давай вылезай. Чайка-людоед…       — Чайку-людоеда в наших краях уже лет двадцать никто не видал, сам же знаешь! — перебил его Андрейка, продолжая весело плескаться. — Венерин дед говорит, что видал, так а больше никто.       — Папку такая унесла, мне мать рассказывала! — выкрикнул Павлик и, насупившись, развернулся, направляясь в тень к бревну. Перелез, уселся на песок, опёрся спиной. — Вот же ж! Даже ты мне не веришь, а другом зовёшься! — пробормотал он зло.       Через несколько минут к его плечу прикоснулось чужое, прохладное и мокрое. Теперь над бревном торчало две взъерошенные макушки: рыжая, каштановая от влаги, и сухая белёсая.       — Ну прости, — Андрейка легонько толкнул его локтем. Павлик отодвинулся. — Глянь, камешек какой интересный нашёл, на голову чайки похоже, — протянул на открытой ладони.       — И не похоже ни капельки, — Павлик скрестил руки на груди, всё такой же обиженный.       — Да ты хоть взгляни! — и подсунул ладонь ему прямо под нос, Павлик даже отпрянул, но всё же всмотрелся.       Хмыкнул, нашарил что-то на песке и, зафиксировав Андрейкину ладонь своей, второй рукой ткнул в камешек палочкой, пытаясь оставить на нём кругляшок в месте, похожем на глазик. Андрейка разулыбался.       — Скажи, чайка ведь?       — Чайка, — согласно хмыкнул Павлик в ответ. — Я бы море увидеть хотел.       — Это страшно. На море, — прошептал Андрейка. — Вот где, наверное, этих ча…       Мощный взмах крыльев, сомкнувшиеся вокруг головы когти, и закончить фразу мальчишка уже не успел. Раскрыв рот, Павлик смотрел, как уносится страшная птица, а Андрейкины ноги болтаются в воздухе. Камешек остался валяться у его ног, одежда Андрейкина — у водоёма.       «Ну и… славно, что вышло вот так», — подумал Павлик, когда от чайки осталась одна только чёрная точечка в небе. «Я же… Мне двенадцать уже, я же знаю… Я же знал, что потом точно плохо всё было бы».       Усилием воли он заставил себя отвести взгляд от неба. Сердце ещё гулко плясало, как бешеное, в ушах будто серные пробки огромные. Медленно опустился на бок, чтобы не светить головой над бревном, догадался. На руки свои посмотрел, на коленки, пощупал их. Нашарил глазами тот камушек, убрал в кармашек. Пусть… будет.       «Лучше смерть товарища, чем если бы он мне… сердце потом разбил».       Проснулся к вечеру, покусанный комарами и мошками, огляделся. Увидел сандалики зелёные у воды и красную маечку. Вспомнил тёплую чужую кожу и приятную тяжесть на своей спине. Потом всё вспомнил. Стремглав побежал домой.