Усть-Пижма

      Томми рано лишился родителей.       Он какое-то время помнил бесконечно теплый смех, прорывающийся в те моменты, когда мама пыталась его ругать за очередной устроенный им бардак, помнил какие они с ней были громкие, а отец – без конца ворчащий на устраиваемый шум. Помнил старый дом, помнил мамины очки и папину куртку, помнил все стащенные из холодильника вкусности – ему нравилось смотреть на реакцию родителей каждый раз, когда его пакости вскрывались. Нравилось так сильно, что это превратилось в своеобразный ритуал.       Со временем воспоминания, безусловно, становились тусклее, к его десяти он не мог точно сказать, как пропавшие родственники выглядели, но все чувства и эмоции он проживал в голове снова и снова.       Скрытый проход в подушечно-матрасной крепости, упаковка белого хлеба и банка шоколадной пасты мешают передвигаться через мягкие завалы. Новогодние гирлянды медленно потухали и так же медленно загорались вновь, вынуждая иногда останавливаться. Сверкающая оправа очков, улыбка, ехидный смех и бутерброды, которые они ели с матерью вместе в их тайном убежище. А потом вылезали и шли угощать отца.       В пятнадцать он больше не помнил их. Но он помнил, что такое семья.       Ни одна из его новых «семей» ею не являлись. Это были милые люди. В большинстве своем. Приветливые, делающие комплименты его росту и… Активности. В их домах он честно старался поначалу вести себя подобающе, вести себя как раньше.       Оказалось, что люди не всегда громкие и не очень-то любят беспорядок. Да, они могли построить ему форт из подушек, могли отвести куда-нибудь на цветастую площадку, могли почитать сказки на ночь. Но они никогда не были в восторге от еды среди одеял, попытки пойти изучать окрестности или, блин, рассказать истории без этих бумажных сборников для детей.       Он не скучал по своим. Он их даже не знал толком? Много ли можно узнать о людях за четыре года, как минимум два из которых ты даже не осознаешь самого себя?       Хотя, признаться, в первых семьях он пытался возродить что-то похожее. Таскал вещи с полок, прятался в дальние уголки квартир, восторженно верещал, громко смеялся и улыбался, улыбался, улыбался. Ему улыбались в ответ, но не так, как он помнил. Сверху вниз, снисходительно.       Сейчас он понимает и то, что настоящих семей не бывает.       Не убегай далеко, нет, мы не пойдем сегодня туда, лучше пошли на площадку, зачем ты принес мне это? Почему ты взял без спроса йогурт? Он был на утро! Куда ты дел дневник? Почему мне звонит твой учитель из школы? Почему ты до сих пор не в кровати? Почему ты не общаешься со сверстниками? Почему ты не можешь быть нормальным? Лучше бы накричали. Отругали. Поставили в угол или там, лишили обеда. Но нет, они все снисходительно спрашивают и молчат, спрашивают и молчат, молчат, а потом просто отвозят его обратно. Ведь он сирота, ведь он лишился родителей и «многое пережил». Бесконечная жалость в глазах и гиперопека, что сходит на нет за пару недель. Почему ты не можешь быть нормальным?       Томми не верит никому. Томми продолжает доставлять проблемы.       Однажды Томми замечает, что ему совершенно не нужна была эта стремная стеклянная статуэтка из старого буфета бабули, к которой водили его группу по субботам. Но она все равно оказалась в его кармане и позже надежно перепрятана под косяк кровати. И забыта там, ему нет никакого дела до нее. Как и до брелка со связки ключей одной из работниц приюта. Как и до стакана из столовой у музея, где они с детьми были пару недель (или месяцев?) назад.       Томми был несчастным бедным сиротой первые три-четыре года нахождения в приюте, но потом получил клеймо проблемного ребенка. Вредного, шумного, постоянно пытающегося что-то прибрать или как-то задрать одногодок и не только.       Подростковый возраст принес еще большие проблемы и клеймо матершинника. И ворюги, это уж точно. Он до сих пор помнит, как брюзжал один из его приемных отцов в кабинете приюта. Громко, заливисто. Хлопнул потом еще дверью своей тачки так, что с крыла выпало зеркало.       Будущие родители больше не смотрели на ненормального ребенка, не после бумаг обо всей группе.       Томми пятнадцать.       Томми (на всеобщее удивление) снова усыновляют.       Он уже давно не поддавался мандражу, когда в приют приходил новый взрослый. Он наблюдал за будущими родителями множество раз, поэтому к вошедшему в общую комнату «гостю» был обращен довольно скучающий взгляд.       Невысокого мужчину облепили дети, до ушей донесся легкий смех из-за общего галдежа. Нормальный смех, и близко не похожий на то, что выдает Том во время своих истерик. Пшеничные длинные волосы, аккуратный костюм странного кроя, рюкзак. Обычный.       Светлые глаза блуждали по разносортным макушкам, пока не метнулись в его сторону. Томми поймал этот взгляд и скривил самое недовольное лицо, на которое был способен.       Не став дожидаться реакции, он встал и быстро вышел в коридор. День был явно испорчен.       Он собирался направиться в столовую, но его внимание было перебито мыслью, возникшей при виде двери, ведущей в гардеробную комнату. Дежурного, на удивление, не оказалось на вахте, так что путь к вешалкам никто не перекрывал. Пацан сразу же заметил странную, ярко выделяющуюся на фоне потемневшего дерева, полосатую шляпу. Белоснежные полоски чередовались с темными, такого глубокого елового оттенка. Чуть ниже висело… пальто? Куртка? Плащ?? Томми подавился смешком, рассматривая это безобразие. Да, похоже кому-то из приюта сегодня крупно «повезет»: попадется ему в опекуны какой-то фрик. Кто знает, может быть он вообще этот… Толкинист, вот. Томми понятия не имел что это такое, но из уст одной из приемных матерей это звучало как оскорбление. А еще он что-то нащупал под воротником. Что-то, что сразу же скрылось в карманах его изгвазданных шорт.       Пацанёнок поспешил вернуться в коридор и отправиться дальше по намеченному изначально маршруту. Однако, выйдя в проход, он моментально столкнулся с одной из воспитательниц, что как раз выходила с… Фриком.       – Томми! – Мальчик сморщился от громкого голоса и приготовился к выгону обратно к детям. Чуть скучающий взгляд вокруг не выцепил больше никого, так что к и без того нерасполагающему выражению лица добавилась еще и небольшая гаденькая ухмылочка. Похоже несостоявшийся опекун проделал путь до приюта зря, раз так и не смог подобрать себе выкормыша для своей семейки. Наверняка жена этого гиковатого из разряда тихих мышек, что бросаются на чудаковатых ботанов сразу после окончания колледжа. Такие легкие, хрупкие, бесконечно лопочущие на кухне и неустанно просящие сразу же мыть после себя тарелки. Скучные и тихие. – Томас!       – М? – Паренёк наконец соизволил обратить внимание на воспитательницу.       – Томми, познакомься, это Филипп. Филипп, это… Томми, как вы уже поняли, ха-ха. – Смешок получился донельзя нервным. Хотя какая разница, фрик решил обойти всех детей в приюте что-ли?       – Дарова, приятель!       – Ты выглядишь как придурок.       Две фразы вылетели моментально. Фрик успел поднять руку в приветственном жесте, Томми же только запихнул свои поглубже в карманы и выпятил подбородок. Еще пара секунд понадобилось для того, чтобы свидетельница произошедшего осознала ситуацию.       – Томас! Боже, что за поведение, этот человек хочет тебя усыновить! Вот видите же, – Внимание воспитательницы перенеслось на так и не сбросившего улыбку гостя, а Томми тем временем полностью выпал из реальности. Это шутка? Усыновить? Его? Мудака Томми, документы которого откладывают после первых же строчек его досье? Поганого засранца, который держит на ушах весь приют, которого не берет уже ни одна семья после шести возвратов за год? Его?       Это даже не смешно.       – Все хорошо, мадам. Я при вас прочел все документы, меня все устраивает. Господи, звучит, как будто, я не ребенка усыновляю, а завожу собаку или покупаю автомобиль, пхах! Не пойми меня предвзято, парень. Позволишь пригласить тебя в семью?       Томми хотел возмутиться тому, что в очередной раз стал декорацией в разговоре двух взрослых, как к нему обратились. Слово «семья» неприятно резануло слух и отозвалось холодом внутри, но при этом его… Спрашивали? У него что, серьезно спрашивали, хочет ли он отправиться с ним?       Что вообще происходит.       – А у меня есть выбор, фрик?       – Конечно. – Мужчина продолжал улыбаться так довольно, искренне и открыто, словно перед ним не местный хулиган самого паршивого сорта, а очаровательная бесконфликтная зефирка в идеально выглаженном костюмчике, с не менее идеальным табелем в маленьком блестящем портфельчике. – И можешь звать меня просто Фил.       Машина у Фила-фрика была и соответствующей ожиданиям и не совсем одновременно. Форд Транзит, похожий на обрубленную маршрутку со смешной шапочкой кондиционера сверху. Белого цвета. Когда Томми запрыгивал на пассажирское сидение, он успел заметить какие-то глупые наклейки на дуге между передним и боковым стеклом. Золотая корона в искорках, будто найденная во вкладыше дешевой жвачки и какой-то понтовый авторский стикер, значение которого расшифровать не получилось.       Фил с еле слышным кряхтением забрался на сидение рядом, ни слова ни сказал про то, что Томми уселся спереди, но отодвинул его кресло, чтобы коленки пацана не упирались в торпедо. После только он пристегнулся и завел машину.       Тронулись мягко, приютские стены плавно перекочевали куда-то назад. В окне было промелькнула любопытная мордашка кого-то из новеньких, кого оставили относительно недавно и все. Все знали, что их Том скоро вернется, насколько скоро зависит только от терпения нового усыновителя, так что и провожать смысла его не было.       – Томми, – Названный приготовился к просьбе пристегнуться или расспросам о будущем: «Как оформишь свою комнату? У тебя были друзья в приюте? Любишь ли ты кошек?». – Будем ехать довольно долго, так что можешь вырубаться. Если хочешь – перелезь назад, мы с Техно сняли задние сидения, там сможешь разлечься. Пара спальников вроде лежали в полке прямо над нами, поройся в общем.       И снова улыбка.       Открытая, теплая. Чистая, без примесей жалости или какой-то беспокоящей его мысли.       Том сдавленно кашлянул и вроде даже буркнул в ответ что-то недовольное, цепанул свой ремень в застежку и отвернулся к окну. Машина недавно свернула на шоссе, так что смотреть было толком не на что.       Ладно, может быть, поспать и не такая уж и плохая идея? Наверное, Томми уже отвык от постоянных разъездов по домам, после последнего неудачного усыновления, вот его и хватануло какое-то подобие… стеснительности что ли. Абсурд.              Салон был просторным. Только у сдвижной двери лежала его сумка с пожитками и несколько набитых пакетов из местного гипера. Из одного из них торчал пушистый хвостик кинзы. Подросток с отвращением отпихнул ее подальше от себя.       Спальники таки нашлись наверху. Почему-то они были в цвет филовской шляпы, зеленые снаружи и белые внутри. От них приятно пахло лесом. Парень наконец-то начал вроде даже расслабляться. В конце концов, это не самое худшее начало из тех, что у него были, и на том спасибо.       – Кто такой Техно? – Незнакомое имя, упомянутое ранее, только сейчас завладело ускользающим вниманием.       – М? – Водительское окно закрылось, перекрывая шумящий сквозняк.       – Что за Техно, с которым вы вытаскивали сидения?       – А! Он вроде сейчас дома, так что ты с ним скоро познакомишься.       – Типа будущий брат? – Скепсис в голосе не заметил бы только глухой.       – Может быть, это только от вас двоих зависит. – Томми лежал позади водительского кресла, так что точно уж не видел лица мужчины, но он был уверен, что последний опять улыбается. И как его рожа до сих пор не треснула.       – Что за тупое имя вообще. Реально по документам его так и зовут?       – Он сказал, что его зовут Техноблейд, когда мы познакомились. Не знаю, может быть действительно и по документам так зовут. Не интересовался, если честно.       – Пиздец.       Томми не заметил, как его вырубило. Ему раньше не доводилось спать на полу в машинах. Не то, чтобы ему не позволяли этого, скорее ему даже в голову не приходило спрашивать о подобном или пробовать самостоятельно. Хотя он уверен, что ему все равно бы запретили так спать. Техника безопасности, все дела. Похоже Фил и его семейка не особо беспокоились о ней, раз сняли второй и третий ряд сидений и закинули спальники.              Том проснулся, когда Фил заглушил машину и приятная вибрация пола пропала. Снаружи было конкретно так темно, по ощущению прошло часов пять, не меньше. Еще и сверчки орут, куда этот фрик притащил его вообще? Раздвижная дверь с громким звуком откатилась в сторону, на лицо дунул прохладный ночной августовский воздух.       – Хех, поднимайся, мы приехали. – Фил зашуршал пакетами, складывая обратно вывалившиеся во время поездки продукты. Три фантика от сырков, что валялись подле, не были удостоены чести быть прокомментированными и просто полетели так же к продуктам. Томми наконец продрал зенки и начал неохотно подниматься с нагретых спальников. – Захватишь один пакет с собой?       – М-гу… – После сна думалось откровенно херово, хотелось только завалиться дрыхнуть дальше. – Который час?       – М-м-м полвторого ночи где-то.       – Сколько?! – Быстрый осмотр улицы толком не сказал ничего об их местонахождении. Асфальтовая дорога, ряд разношерстных домиков по бокам, где-то слева шумит железная дорога в отдалении и шоссе едва слышно справа. Вряд ли ему изменяет память, приют находился на окраине огромного города, в сторону которого Фил явно вырулил. Он отлично помнил фонари платной дороги, что должна была вывести их на кольцевую. – Это в какую Усть-Пижму ты меня завёз?       Филипп заливисто рассмеялся, немного запрокинув голову.       – Это пригород. Не так далеко от самого города на самом деле, просто твой приют находился в какой-то заднице на другом конце вообще. Ты проспал все пробки, приятель, на нашем шоссе под вечер опять кто-то здорово вмазался в фуру, одну легковуху в озеро выкинуло, ты б видел.       – Прям в озеро?       – Агап, там еще водитель так задумчиво смотрел на вылезающий из воды капот.       – Бляя…       – Ага, вот я то же самое сказал.       Фил снова рассмеялся и отворил калитку, придерживая ее для Томми ногой.       В доме свет не горел. По крайней мере, в окнах с лицевой стороны. В небольшой пристройке пришлось разуться, дальше в коридоре бросить пакеты и, наконец, зайти в, предположительно, гостиную. В ней еще была здоровенная убийственно скользкая лестница под крутым углом, по которой пришлось взбираться почти что на четвереньках.       Комната Томми была на втором этаже, как сказал Фил, прямо рядом с его.       Пацан решил для себя, что сейчас он уже ничего рассматривать не будет, но обязательно займется этим завтра, когда как следует отоспится. Чисто из вредности на пожелание спокойной ночи он свернул сушку для белья прямо на выход из чьей-то комнаты и, наконец-то, завалился на кровать.              Спать.