Отражение в блеске стекла

      Я открыл серую обшарпанную дверь, противно скрипнувшую, позволяя яркому солнечному свету ослепить меня на пару секунд. Хотелось зажмурить глаза и никогда больше не открывать их, наслаждаясь райским теплом.       Вокруг слышался едва заметный щебет послеполуденных птиц, обосновавшихся на деревьях, словно касающихся небес, и в ярко-изумрудной траве, отражавшей солнце. Стоило мне оглядеться, как сердце, только что позволившее себе некоторые приятные ощущения и чувства, упало, а внутри вновь поселилось холодное раздражение — парни, задиравшие меня в течении всего года, опять выпотрошили содержимое моего рюкзака, словно дикие ненасытные псы.       Я подошёл к фиолетово-жёлтой сумке, купленной мной в прошлом начале учебного семестра и присел, намереваясь собрать книги и тетради в положенное тому состояние.       Моё внимание привлёк чёрный предмет на дне школьного бассейна, располагавшегося под низко склонившемися берёзами. Сузив глаза, я положил яркий учебник по английскому языку и дебютный роман моего любимого автора в портфель, застегнув малую часть всего пути тканевой молнии, и встал, собираясь проверить.       Лицо искривилось от нахлынувшей злости, когда в предмете, искажавшемся от миниатюрных волн для моего видения, я узнал свой пенал. В голове сразу начали мелькать наисмешнейшие картинки, отображающие мои попытки достать нужную вещь.       Самой адекватной из них я нашёл нырнуть за ним, пусть это и будет значить нарушить правило. Идея снять одежду была отброшена сразу — молниеносно и без колебаний. Слишком уж постыдное на мне бельё сегодня и, если попаду под случайные, но любопытные и ничего не упускающие взгляды, то мне стоит носить с собой перцовку и успокоительное каждый день, боязливо оборачиваясь и напрягая уши в попытках поймать ничем не заменимый для меня едкий смех.       Просчитав, что учитель Ц. покинет здание школы учебного заведения только через тридцать минут я, убедившись в полном одиночестве, набрал в лёгкие воздух, так, что хотелось открыть рот и повторить попытку снова, нырнул. На миг я закрыл глаза, страшась силой удара, но сразу распахнул их вновь, почувствовав, что промок насквозь и отдалился от того тепла и блаженства. Я моргнул, мирясь с болезненными режущими ощущениями и, стремясь вниз, сделал пару движений руками, слегка шевеля задней частью тела.       Только теперь мне в голову ударила мысль, отдаваясь громким эхом, словно отзвуки огромного колокола, как я собираюсь добираться домой.       Осев на дно, прозрачное, словно стена из хрусталя, скрывающая за собой что-то иное, я дотянулся до тёмного, вымокшего и, то и дело перемещавшегося от моих движений, пенала. Меня тянуло назад и приходилось сопротивляться, отчаянно, словно на кровопролитной войне, не желая уступать.       Впервые всмотревшись в своё отражение, я онемел и почувствовал, что из последних сил сдерживаюсь, чтобы не открыть рот, выпуская весь кислород, и не закричать — там, под светлым стеклом, был человек. Парень с русыми, отливающими медью, волосами бился в стекло, легко постукивая ладонью. Его бледные, с оттенком синего, губы искривились в добродушной улыбке, а глаза, холодные, как многовековой лёд Антарктиды, и чёрные, будто смоль, смотрели сквозь меня, будто он находился в трансе.       Показалось, будто сердце остановилось на несколько кратких мгновений, в висках поселился гул, горло болезненно обожгло. Он приложил свою руку к моей и сжал кулак, улыбаясь и делая вид, будто переплетает наши пальцы. На запястьях парня виднелись бинты — старые, серовато-бурого цвета с проступающей кровью. Концы их колыхались, двигаясь синхронно с движениями рук.       Я ясно почувствовал недостаток воздуха в лёгких и ужасную боль в глазах и, всплывая, снова опускался к нему, прислоняясь частями тела — лицом, ладонями, животом, пытался кричать, но лишь попусту разрывал глотку. Ногти отдавали неприятным чувством, но я отчаянно преследовал желание дотронуться до него, помочь. Липкое чувство удушья словно обняло меня за шею, не допуская, чтобы кислород наполнил хотя бы микроскопическую частицу моего тела.       Я чувствовал, как сознание покидает меня, оставляя тело наедине со смертью, когда рука, которой я упирался в холодную поверхность стекла, прошла дальше, открывая новое пространство, и меня затянуло туда.       Здесь было во множество раз холоднее, темнота окутывала это место, словно я был на дне океана — тихого и необъятного. Не было нужды дышать, я не чувствовал шевеления груди, только пустоту, зиявшую в моём сознании рваной раной. От осмысления нынешнего бесконечного ко всему безразличия меня отвлекло прикосновение к шеи — лёгкое, едва заметное, не отличающееся от холода воды, а потом укус, заставившей меня вздрогнуть и повернуть голову.       Парень, которому я пытался помочь, забрал меня сюда и теперь, прожигая холодными безжизненными глазами, запустил руку под белую просторную рубашку, медленно расстёгивая пуговицы в том порядке, в котором они попадались. Его конечности показались мне ещё более холодными, чем эта сторона стекла. Вены, яркие и выпирающие, украшающие его руку, были похожи на множество маленьких зелёных змей, струящихся водопадом. Он повернул мою голову к своему лицу и прошептал в губы: «Поцелуй меня».       От парня веяло могильным холодом и слегка несло застоявшейся водой но, справляясь с этим, я потянулся к его губам — белым, промёрзшим, и прикоснулся, слегка вздрогнув. Он использовал язык — скользкий, холодный и омерзительно липкий, но я всё же нашёл в себе силы продолжить поцелуй, заметив, что наслаждаться здесь друг другом можно до тех пор, пока губы не онемеют и опухнут от укусов. Рука его скользнула в джинсы, разрывая крепление, что держалось на хлипкой доисторической пуговице с изображением одного только большого круга.       Его не смутило моё бельё — детское, какое стыдно носить в моём возрасте, парень безразлично отодвинул его, коснувшись рукой члена, и, убедившись в моём твёрдом согласии, медленно и осторожно начал хаотичные движения рукой. Из горла вырывались стоны — томные, всхлипывающие, разрывающие тишину. Я был готов поклясться, что могу кончить прямо сейчас, издав громкий вздох, и действительно — я, изгибаясь всем телом до угрожающего похрустывания в позвоночнике, выпустил семя парню в ладонь и оно сразу себе начало терять консистенцию и растворяться в воде, расплываясь прочь тонкими полупрозрачными ниточками.       Я глубоко выдохнул, понимая, как неудобно было это дело в этом, заполненном водой до верху. Он перевернул меня, изрядно больно вжав в стекло, разграничивающее это место с тем миром, который я привык видеть. Расстегнув джинсы, потянулся пальцами к моему анальному отверстию и легко, шевеля пальцами вокруг него, попытался сделать что-то, походившее на растяжку перед сексом, привычную, скорее, больше для гомосексуальных пар.       По моему телу прошла дрожь и, снова полностью отдавшись плотским утехам, я не сразу заметил, как пальцы оказались внутри, но пока лишь на пару сантиметров. Он пытался протолкнуться глубже, разрывая кожу внутренностей на части и оставляя раны.       Я вскрикнул, поражённый приступом боли и судорог, вызванных не возбуждением и желанием излиться, а немедленной нуждой прекратить процесс. Я оттолкнул его ногой, чувствуя, как горло начинает раздирать невидимый ком, а голова загудела.       Парень посмотрел на свои окровавленные пальцы, и в его глазах впервые затеплилось что-то, кроме холодного безразличия — жалость и вина.       Слегка смущённый от липкого, обшаривающего взгляда, я прикрылся рубашкой. Его член хаотично дёргался, в зависимость от движений. Внизу живота появилось неприятное тянущее ощущение и я, не чувствуя состояния одежды, быстро застегнул вначале джинсы, а после и верхнюю часть школьного костюма, создавая в голове картины себя, стоящего на автобусной остановке без пуговицы на штанах, постоянно поправляющего ширинку, и с проглядывающимися сосками, неспособный укрыться от взглядом незнакомцев, косящихся с прямым презрением.       Парень дёрнул меня настолько сильно, что в плече отдалась ноющая боль, и, развернул лицом к тому, что служило преградой для нас и внешнего, привычного мне мира, толкнул, шепнув напоследок «Ита-сан».       Я распахнул глаза, напуганный, что рискую умереть за свой проступок, но в следующим миг меня потянуло наверх с неимоверной силой и, всплыв на поверхностью, я принялся с жадностью глотать воздух, насыщая организм. Быстро, с огромной силой отталкиваясь ногами и делая огромные махи руками, я доплыл до мокрого побелённого бортика с множеством отверстий для слива лишней воды. Ко мне вернулась способность чувствовать и осознавать.       В тот же момент я обернулся, до крови прикусывая нижнюю губу, и чуть не погрузился в воду снова, споткнувшись — этот русый парень, прижавшись к стеклу ладонями и распахнув глаза, смотрел на меня прямым, немигающим взглядом, не выражавшим ничего. Я отшатнулся, поднял рюкзак, приняв решение оставить пенал на дне, и бросился к большим железным арковым воротам. Меня поглощал страх, понимание произошедшего и желание покинуть это учреждение навсегда. Я был полностью истощён — морально и физически. ***       На следующий день, поинтересовавшись у учителя С., я узнал, что это парень, утонувший в школьном бассейне несколько лет назад по вине одноклассников, травивших его, словно уродливого таракана, пребывание которого в доме недопустимо. Никто не смог в этом признаться, а бедного Ита-сана похоронили недалеко отсюда.       Я, справляясь с невыносимым страхом и грохочущем в ушах голосом здравого смысла, несколько раз возвращался к бассейну, надеясь увидеть его снова, но уходил ни с чем, опустошённый. Тогда я решил пойти на могилу — старую, покосившуюся, грязную и заросшую. Мне удалось убраться там, назвав нас родственниками, хотя похожи мы не были — я имел тёмные волосы и ярко голубые выразительные глаза, а Ита-сан русые волосы с медным отливом и тёмные, словно бездна, глаза. Я делал это из искренне чистых побуждений и, собираясь уходить, положил четыре белых лилии около холодного камня с его фотографией и инициалами.       Я говорил с парнем, пока был там — в кратчайших подробностях рассказывал о своей жизни, мыслях и мечтах. Мне казалось, он действительно внимает мою речь, боясь перебить.       На следующий день, придя к бассейну, сев на край и сложив ноги, я долго всматривался в своё отражение и, когда небо наконец померкло, сменившись непроглядной темнотой, вновь увидел его, точно так же прижимавшегося к стеклу.       Помахав ему, я улыбнулся, хотя всё ещё не мог выбросить из головы своё состояние, растянувшееся на два дня после произошедшего — я медленно сходил с ума. Ита-сан, слегка сузив глаза, тоже усмехнулся и, шевеля одними губами, сказал «спасибо», а после исчез за вновь светлеющем стекле, напоминавшем завесу. Надеюсь, он остался довольным моими действиями, потому что никогда больше я не видел его. ***       С того случая прошло около двух десятков лет, многое произошло — я вырос, моё отношение к жизни и её восприятие кардинально изменилось, но одно осталось неизменно — Ита-сан. Он накрепко засел не только в моей памяти, но и в сердце. Я не смогу забыть этого парня только потому, что во многом с ним обращались в точности, как со мной, но мой характер, не столь мягкий, взял вверх над желанием остаться непричастным к конфликтам.       И самое главное — мне удалось добиться уважения по отношению к своей персоне и остановить травлю, а ему нет.