десять надвое

Пять. Серёже всего двенадцать, и мир вокруг накрывает его полыхающим солнечным куполом. Он просыпается с первыми лучами, заснув совсем недавно в узкой кровати Волкова после нескольких часов разговоров об их самых перспективных планах на будущее. Ночью мороз ударил с новой силой, а Серёжа всё ждал апрельской капели и ручейков под окном детского дома. — И дворец у нас будет, как в сказках, знаешь, Олеж, — воодушевлённо сообщил Олегу Разумовский прошлой ночью, кутаясь в колючий плед и грея ледяные ступни о чужую кожу. — Вот увидишь, мы будем богаты, и я смогу купить тебе вообще любую приставку. Вот прям какую захочешь! — Даже не сомневаюсь, Серый, спи давай, — улыбнулся ему в висок Волков. — Будем жить, как рыцари из старых сказок. Как Робин Гуд станем, я тебе обещаю. — И с драконами сражаться будем! — и расхохотались в один голос о того, насколько мир к ним холоден и жесток. Их только и делают, что ломают об изрисованные стенки и выпускают кишки на кафель, а они всё держатся за руки и рисуют на полях тетрадей воздушные дворцы, что непременно будут принадлежать им. А утром Серёжа ведёт Олега на пристань, где держит за руку и рассказывает о небесах и чайках. Те кричат, задевая редкую мозаику облаков, а Разумовский такой жгуче-яркий с лишь сильнее выступившими на фарфоровых щёчках веснушками и с растрёпанными ветром рыжими патлами. В волосах у него тлеет февральский мороз, пока Волков совсем не боится обжечься. — Бог тебя накажет, Серый, — улыбается он, напрочь забывая об обыскавшихся их двоих воспитательницах, о чайках, да и о небе, пока оно не начинает играть в Серёжиной радужке. — Потому что просто незаконно быть таким чудесным. Ты вообще в курсе, а? И хохочут оба в голос, неловко обнимаясь напротив коралловых в рассветном солнце волн. Им давно пора быть в на завтраке, им давно пора делать алгебру и собираться на занятия, давно пора перестать глупо смеяться над дерущимися голубями. А Серёжа назло апрельским морозам целует Волкова в раскрасневшуюся щёку и с удовольствием наблюдает, как румянец растекается до самых кончиков ушей. Теперь и на лице Олега играет рассвет. Каждый вечер Разумовский засыпает на чужом узком матрасе, который ужасно скрипит, если попытаться на нём ворочаться. Каждое утро мир для него становится полыхающим солнечным куполом. Каждое утро на лице Олега играет коралловый рассвет. Четыре. Серёже почти семнадцать и он курит прямо в комнате, со смехом выдыхая едкий дым в лицо Волкову. На двоих у них — ссадины на коленках, разбитые в кровь пальцы, влажные поцелуи в школьной уборной и планы на вечность такие приевшиеся. — Нам же не двенадцать, Волче, — просто отвечает Серёжа в огромной Олежиной футболке, когда тот пытается свести разговор к их совместному будущему. — Конечно, разъедимся однажды, поэтому обними меня заранее и сними с меня эту дурацкую футболку. И заливисто смеётся, будто Волков и не мрачнеет вовсе от всплеска максимализма и юности, что меж пальцев у них сочится. Серёжа в будущем, видимо, мечтает стать выпотрошенной вороньей башкой или заживо сгнить. А Олег всё хочет быть рядом и мечтать о дворцах поднебесных, потому за поцелуем тянется и пальцы под футболку запускает ловкие — не смешно ли? Серёжа надежду, конечно, не утратил и даже думать боится о том, что однажды Олег может исчезнуть. Да и представить тяжело — они вместе встречают рассветы и ситцевые сумерки столько лет подряд, что и считать не хочется. Ну, он ведь просто не может оставить его одного однажды. Это просто абсурдно, а Серёжа такое терпеть не может, потому гонит эти мысли куда подальше и стреляет сигареты у Волкова. А потом Олег где-то достаёт вино и сразу тащит Серёже попробовать, чтобы тот с осоловевшим взглядом и заалевшими щеками вывалил ему весь свой ворох переживаний, пока тот бы утыкался носом в рыжую макушку и гладил по спине. — Пообещай, — умоляет Разумовский так близко-близко к искусанным губам. — Пообещай, Волков, что не бросишь меня. Пообещай, слышишь?! И смотрит так жалобно-разбито куда-то насквозь. Олег, конечно, обещает — почти клянётся всегда нести его у самого сердца и любить любовью, которой мир ещё не видел. Лишь тогда Разумовский успокаивается, даже не догадываясь, насколько они оба набиты романтическими клише, подростковыми комплексами и недомолвками. Да и не важно оно ни капли, когда Олег держит его за руку, когда растрёпанные рыжие пряди расчёсывает под сердитое Серёжино шипение, когда носом по шее ведёт к ключицам. Они снова влюблены, как в шестом классе — так искренне и безбожно влюблены в идею о будущем идеальном, в котором место только им двоим со своей безжалостной зависимостью и смертельной нуждой друг в друге. Три Серёже почти двадцать и он совершенно молча лежит в крепких объятиях, громко шмыгая носом. 6:33, 6:34, 6:35. Прошлым вечером Олег сообщил о решении бросить университет и уйти в армию. 6:37, 6:38, 6:39. Им так и не удалось заснуть этой ночью, а за окном уже зардели небеса. 6:40, 6:41, 6:42. — Серёж, это всего на год, — каких-то восемь часов назад пытался успокоить ревущего в голос Разумовского Олег. — Я вернусь, вернусь обязательно, Серый… А Серёжа дрожал и задыхался, кулаками размазывая слёзы и сопли по опухшим щекам. И с удивлением понимал, что глаза напротив тоже стремительно наполняются слезами — удивлён был настолько, что сам чуть стих на считанные секунды. Олег не плакал при нём никогда — просто не мог себе позволить. А тут уголки глаз заблестели ртутью, и в Разумовского в груди что-то сжалось и трещиной по шву разошлось. — Это нечестно, Олег, — севшим голосом скулил Серёжа между судорожными всхлипами и тянулся вжаться носом в широкую грудь. — Так не должно быть, Олег. Ты обещал, ты поклялся! И снова несдержанно выл из-под съехавших на лицо влажных прядей, пока Волков сильнее вжимал его носом в свою майку и гладил по спине. Он ведь вернётся, обязательно вернётся, даже сомневаться не надо, и тогда они будут жить, как в сказке, с драконами сражаться, как Робин Гуд станут — Олег успокаивающе бормочет ему в макушку обо всём на свете до самого утра, старательно игнорируя мысли о скором отъезде. И засыпает Серёжа в его руках под утро, убаюканный приторными детскими мечтами и разъедающей наивностью. 6:45, 6:46, 6:47. На вокзал Разумовский провожает его совершенно молча — губы поджимает и только на свои ботинки пялится, но руку Волкова держит крепко-крепко. Тот просит его высыпаться, достаточно кушать, давать себе отдыхать, и писать обещает как можно чаще. А Серёжа всё молчит и глядит влажными опухшими глазами из-под ресниц, а потом на шею бросается и плачет снова в голос под обеспокоенные взгляды прохожих. — Пообещай, что вернёшься, — умоляет между всхлипами, не отпуская Олега ни на шаг, и хрипит полу-шёпотом «Не бросай меня, пожалуйста. Это просто нечестно.» А потом Олег запрыгивает в вагон, оставляя на память пару быстрых поцелуев в уголки губ. Серёжа только смотрит в спину и считает, сколько шагов их разделяет теперь — один, два, три, четыре, пять. И всё. Теперь на всём свете их может разделить только бездна всепоглощающая. И Серёжа даже не замечает, как бездна начинает пялиться на него в ответ со временем. И глаза у неё его же собственные. Глаза, как на рисунках в альбоме с воспоминаниями о детском доме, томящемся в пыльной коробке на шкафу. Прошлое плесенью разрастается уже по внутренней стороне черепа, заполоняет лёгкие и затуманивает рассудок. Олег возвращается лишь поледеневшим призраком с залитой золотом радужкой и пальцы на его горле сжимает. Разумовский, вообще-то, прекрасно понимает, что не Олег это ни черта, и злится от этого лишь сильнее, когда золото разливается уже в его бронхах. Отъездом Волков даёт призракам прошлого отмашку — Серёжа достаточно умён, чтобы понять это. И достаточно силён, чтобы вычеркнуть Олега из жизни, как только тот перестаёт писать. Два. Сергею Разумовскому двадцать шесть, а Олег верной псиной вертится вокруг, ни на шаг не отставая. И раздражает ужасно, потому что Сергей Разумовский в его близости не нуждается, только кривится и с отвращением фыркает, если Волков помочь пытается. Пару лет назад Серёжа бы всё отдал ради поцелуев в уголки губ и очередного напоминания о том, что всё у них обязательно будет хорошо. «Прям как Робин Гуд будем, я тебе обещаю» Сергей Разумовский же скалится, отскакивает в ответ на касание и требует немедленного исполнения своих прихотей. Олег ко всем чертям катится со своей запоздалой заботой, на что Сергей только холодно улыбается — плевать, там ему и место. И руки родные грубо стряхивает со своих плеч. Сергей теперь напоминает избитую дворнягу, которая ласки сторонится и кости выгрызает в ответ на любое проявление заботы. А Волков всё пытается вернуть прежнее доверие — жаль, ему теперь многое недозволенно. Пальцы в рыжих прядях путать, например, запрещено строго настрого. И веснушки на бледных запястьях считать одними губами, и в шею носом утыкаться на хриплых выдохах. С губ Сергея капает ртуть прямиком на сердце Волкову и в крови чистым пламенем растворяется — Волков корчится от боли, но виду никогда не подаёт. Олег теперь практически не спит — всё время видит перед собой обеспокоенный янтарный блеск глаз. Серёжа теперь спит в разы меньше — каждую ночь выворачивает свои внутренности на мраморные полы и харкает кровью с пепельными перьями. А потом блюёт разорванными внутренностями и ничтожными надеждами на излечение. Столкнуться взглядом с бездной оказалось совсем не страшно, думает Волков. Страшно — увидеть у неё родные глаза. Сергей Разумовский плюётся ядом и истекает кровью неизбежности. Сергею Разумовскому катастрофически не хватает сильной руки на плече, которую он с такой лёгкостью отвергает. Тогда Волков впервые срывается на беззвучный вой в подушку, ненамеренно лишая себя сна раз за разом. Сергей с детства обещал, что никогда не позволит себе сделать Олегу больно. Поэтому, стоя под дулом пистолета Волкову почему-то хочется смеяться до боли в солнечном сплетении — Разумовский у него научился и в шахматы играть, и нарушать обещания слишком часто. Один. Серёже за тридцать, и перед зеркалом он трясущимися руками выскребает остатки здравого смысла, лишь бы совсем не потерять самого себя. Было весело, когда в глазах растекалось золото — с металлическим привкусом в горле, с переломанными рёбрами и битыми зеркалами, но весело. А потом стало страшно. Вот так, в один момент под ногами раскрошился асфальт, а в голове треснула картинка жестокого мира. Тогда у Разумовского подогнулись колени и задрожала нижняя губа — на сетчатке глаза отпечаталось его отражение. «Обещаю, Серый, никуда я не денусь от тебя» Воздух идёт трещиной — в лёгких явно не хватает места. Серёжа за свою ложь платит сорванным голосом и разодранной раной детских страхов потерять под ногами опору. Серёжа панически боится больше не ощутить сильную руку на плече, а под ней он оказывается лишь треснутой в районе груди фарфоровой куклой. В расфокусированном взгляде напротив видно бездну — у неё глаза Олега, как у всех его демонов теперь. И смотрит он тепло-тепло, чтобы Серёжа только на ногах стоять смог и медленно двигаться дальше. «Нам больше не двенадцать, Серый, чтобы в клятвы верить, » — шипит внутри что-то Олежиным голосом, с удовольствием наблюдая, как тот обессиленно сползает по стенке, не позволяя себе сорваться на плач. Расхохотаться хочется, до чего же это ожидаемо и предсказуемо — а он всё верил, что обойдётся в очередной раз и дворцы строил воздушные в воображении. Наивный по-детски — аж блевать тянет. От собственной беспомощности тошнит, конечно, куда сильнее — от осознания того, что Олег к беспомощности привык, Серёжу рвёт несбыточными мечтами и осколками собственной лжи, выцарапанной со дна глотки. Он в бессмертии Волкова уверен, даже когда тот у самых ног глядит на него совсем выцветшими зрачками и хлюпает кровью. Зато Олег, кажется, отчётливо слышит, как у Серёжи колотится сердце о рёбра всего в паре сантиметров от него и даже порывается вымучить улыбку на изрезанных губах. Ноль. Серёжа лежит всего в паре сантиметров на ужасно скрипучем матрасе и мягко жмётся к искалеченным губам. — Я до последнего не верил, что ты придёшь, — честно сообщает Олег хриплым шёпотом, чувствуя, как Разумовский ведёт подушечками пальцев по щеке. — А я пришёл, — совсем севшим голосом у самого уха. Разумовский, конечно, не видит, как Олег улыбается одними глазами. Он только утыкается в израненное плечо и позволяет себе глухо разрыдаться. А у Волкова на щеках играет рассветное солнце.