Исправить насколько возможно

      Ночь. Два часа. Игорь – уже в который раз просыпается от плача, и пытается, сам не проснувшись толком, разбудить Гречкина. Кирилл опять плачет во сне. И просыпаться не желает. Приходится успокаивать его, вытирать мокрые щеки первым куском ткани, попавшимся под руку. Гром искренне надеется, что это не его носок. И шептать что-то глупое и нежное. Игорь уже забыл, когда он высыпался толком. А работу и кучу документов никто не отменял. Спасибо Диме, перепроверяет каждую бумаженцию, иначе Прокопенко выгнал бы давно Грома к чертям собачьим, даже при всем уважении к Игорю. Потому что бюрократия, мать ее так, она везде. И документы заполнять надо в соответствии с требованиями и правилами. А Кириллу нужна забота, нужен Игорь. И желательно 24\7. «Сам виноват, - думает Гром, когда Кирилл, наконец, успокаивается так и не проснувшись, - а раз виноват, надо исправлять».

***

      Тогда, в начале весны он просто… Просто устал. Так легко оправдать этими словами свою невнимательность, свое нежелание быть рядом с тем, кто доверил тебе свое сердце. Устал от работы, от дел, от Кирилла, который старался стать лучше лишь для него, для Игоря. Реже гонял на своей «Ламбе» по ночным улицам, перестал употреблять вещества, даже охладел к вечеринкам в клубах. Лишь бы быть почаще и поближе к обожаемому Грому. Но Грому этого было не нужно. Гречкин его порой раздражал, с ним Игорь уставал. Так устают матери от непрерывного внимания ребенка. Раздражение нарастало подобно снежному кому. И уже злило то, что Кирилл встречает его возле отделения, везет ужинать в любое кафе Питера, вместо привычной шавухи. Раздражало то, что приходится возвращаться в свою квартиру, зная, что там может ошиваться этот несносный Гречкин. А это значит – кофе, или крепкий чай, разговоры до утра, порой бешеный секс. Кирилл всегда на максималках. Рядом с ним Игорь чувствует себя пенсионером лет семидесяти. Игорь устал – его лишили привычного одиночества.       Так что он схватился за идею Федора Иваныча уехать в Москву на курсы повышения квалификации. По обмену опытом. Надолго – на целых два месяца. У него одного из немногих не было семьи, а значит, никто не будет скучать. Что касается Кирилла – поскучает и найдет замену. У «золотого мальчика» много приятелей. И девушки вьются вокруг толпами. «Ты просто бежишь от него, бежишь от трудностей,- подсказывал тот внутренний голос, который включал метроном «думай, думай, думай», - вот только от себя самого убежать не получится». Игорь отмахнулся. И зря. Кирилл, узнав об отъезде Игоря, закатил истерику и попросту сбежал из громовской квартиры. Сбежал, оставив куртку, в холодную мартовскую ночь. Следующие два дня он не брал трубку – телефонный голос твердил, что абонент находится вне зоны действия сети. А затем Игорь уехал. И чаще держал выключенным телефон. Он буквально погрузился с головой в московскую суету. Чтобы заглушить голос, тот самый, что порой напоминал ему о Кирилле. «Он ждет тебя, и будет ждать до последнего». «Я ему не нянька и не нанятый его папочкой охранник. И даже не любовник» - отмахивался Гром, стараясь больше узнавать, прочесть, запомнить. Лишь бы не думать о Гречкине.       Вернувшись в Питер, он узнал от Юли, что Кирилл пытался покончить с собой. - Ты разве не видел? Он накидался таблетками, отлакировал все «Хенесси» и сидел в окне на семнадцатом этаже. Там окно с лестницы, высоко, но залез как-то и сел на подоконник. Как не сорвался – ума не приложу. - И что потом? - Приехали переговорщики. И МЧСники с ними. Вытащили сзади, спеленали, в машину и в психушку. - Так отец же… - А что отец? Кира перевели в платную клинику, и на этом все кончилось. Потом, вроде выпустили… Я больше с ним не пересекалась. Игорь решил поднять все записи тех дней. Оказалось, Кирилл звонил и писал ему. Иногда это были голосовые сообщения пьяным голосом. Я напился, как последняя сволочь, Игорь. Ты ведь не любишь меня. И не приедешь. Ну и хуй с тобой… Он и так с тобой ( смешок). И я бы так хотел тоже быть с тобой сейчас… Я ведь не нужен тебе? Ну, признайся, мент! Найди в себе смелость и признайся. Зачем тебе я? Мажор… наглый поддонок, для которого главное – деньги и еще больше денег. А я скажу тебе, что деньги это пыль, и мне нужно твое тепло. Игорь, возвращайся скорее. Я скучаю. Одни раз прислал свое фото, селфи. Кирилл сидел на полу в каком-то клубе, возможно даже в туалете. За спиной светлый кафель. Под глазами темные круги. А губы искривлены в болезненной гримасе. И подпись Я глотаю алкоголь, чтобы заглушать свою боль Тогда, в Москве Игорь и не включал телефон. До него все эти сообщения просто не дошли. Не включал не из-за занятости, а от какого-то нежелания нарушать покой в своей душе и в своей жизни. Очень боялся потерять одиночество. Боялся, что придется сорваться и рвануть в Питер – спасать Кирилла. Тут же промелькнула жуткая мысль. «А если б не успели? Не поймали?» Воображение услужливо нарисовало лежащее на газоне тело и расплывающуюся под ним кровавую лужу. Сколько таких «летунов» пришлось повидать на выездах на место происшествия. «И как бы ты жил, зная, что одно такое происшествие произошло по твоей вине?» Внутренний голос походил на голос Кирилла – с ехидцей такой. Как он обычно говорил «Това-арищ майор» когда его задержанного привозили в отделение. «Думай-думай-думай». - Юль, как ты думаешь, где его искать? - Понятия не имею. Частные клиники не разглашают списки пациентов. Даже при предоставлении корочек. - Ясно.

***

- Игорь, зачем я выжил? Зачем я тебе? Обуза? Нет, ну ты скажи, обуза, да? - Тшшш, Кирюш, все хорошо. Я больше никуда не уеду. Обещаю. - Ты не ответил на мой вопрос. - Спи, Кирь. Завтра… все завтра, хорошо? Хорошо не становилось. Синдром отмены таблеток, которые пришлось принимать в психиатрической клинике, давал такую побочку, что было страшно. И за Кирилла и даже за себя. А еще терзающая совесть, что подсказывала ехидно, мол, во всем виноват товарищ майор Гром собственной персоной. И что фраза «ты в ответе за того, кого приручил» не потеряла свою актуальность и в двадцать первом веке. Иногда Игоря и Кирилла навещал Дима. Приходил – и будто солнышко освещало мрачную громовскую квартиру. Приносил кучу свежей домашней еды – тетя Лена передавала для Игоря и Кирюши. Рассказывал какие-то незначительные новости. И вообще старался помочь, хотя бы своим присутствием. Однажды у Кирилла началась неконтролируемая истерика при нем. Сказывались «те» вещества вкупе с психотропами и нейролептиками, которыми был щедро напичкан его организм. Дима, видя, что Игорь и сам уже на грани от бессонных ночей и возни с Кириллом, сел рядом на пол, обнял рыдающего Гречкина и начал нараспев читать:* Прищемили кошку дверью Там, где шла она скользя. Придавили дверью зверю Всё, что можно и нельзя. Завернув себя в калачик, Не вопя, не голося Кошка плачет, кошка плачет, Кошка всхлипывает вся. Все-все-все её жалели И поглаживали все. Все пришли к её постели, Принеся по колбасе. Принеся с собой по сале, И по мясе принеся, Все везде её чесали, Раз она болеет вся. А когда тебя жалеют И приносят то да сё, Очень долго не болеют. Не болеют, вот и всё. Кирилл притих. И посмотрел на Диму уже вполне осмысленно. - Что-что там кошке принесли? - Сало и колбасу. И еще мясо. А ты хочешь? - Хочу. Раз я кошка. У Игоря отлегло от сердца. Кирилл почти ничего не ел, заставить его выпить чашку чаю и съесть бутерброд – уже проблема. - Дим, ты откуда такой стишок знаешь? Дубин улыбнулся обезоруживающе. - Сам не помню.

***

- Игорь, и мы поедем на электричке? - Ну да. А потом еще на автобусе и по бездорожью пару километров через поля и буераки. - Буе.. что? - А вот увидишь, Кирь. Но даю слово – оттуда ты вернешься другим человеком. - Ох, тяжеленные рюкзаки – это тоже условия лечения? - А как же, Кирюш! Непременно!