Звезды в полдень

      Мир Трандуила сгорает в драконьем пламени; за ним следом отправляется и душа.        В огне он теряет излишне многое, но лишь немногим больше, чем может себе позволить. Он теряет зрение, теряет смысл и, будто бы, сына.        Тот вечер или, быть может, ночь, Трандуил помнит урывками: горечь собственной крови, пропитавшей черный мир, и небрежными стежками вшитую под саму кожу; грязный, режущий запах гари, ставший с того дня его неизменным спутником, и вино, опаляет рот и открытые раны — пальцы тряслись словно в лихорадке, а темная, холодная бутыль была чрезмерно тяжела. Он помнит, как пальцами гасил все свечи, оставленные слугами, как обжигался раз за разом, и хрипло, надрывно хохотал — темноты кругом было чересчур много, и цепкие, колючие объятия ее против всяких надежд не успокаивали, но ранили пуще прежнего. Темноту он больше не видел — он, ради Эру, ничего больше не видел, — он жил в ней, чувствовал ее внутри себя. Он провел во тьме, — так Трандуил начал называть тогда тишину и одиночество, — часы, а быть может, дни. Иль годы.        Он помнит самое важное: тихий шорох шагов сына и терпкий запах цветущей бузины, его извечно сопровождающий. Леголас неуверенно замирает на пороге, — он слышит, — моргает, привыкая к темноте и оглядывается, — он знает, — и ступает вперед, делая выбор за них обоих, — он чувствует кожей и всем своим существом, как меняется судьба и рушится, чтобы принять новый вид, мир.        Их сына зовут Леголас, ведь он, потерянный в слезах бузины — выбор его королевы, но имя его — выбор Трандуила, в чьей душе тогда гнило семейное древо, а надежда цвела буйной сладостью яда. Их сыну восемь лет, семь из которых Леголас — только его сын. Их сын громко дышал в липкой темноте покоев, но дыхание его в ушах Трандуила перебивалось хлюпаньем крови и хриплыми раскатами огня.       Их сын желал увидеть то, что Трандуил скроет от всего мира. И, едва привыкнув ко тьме, сделав пару шагов навстречу и прошептав едва слышное «ada», Леголас увидел.        Трандуил помнит, как громко забилось его сердце, помнит рваный вздох и как понял, что глаза сыновни черны стали от страха. В Леголасе ее сердце и его кровь, — как не понять, без единого взгляда, без единого звука, читая, словно распахнутую книгу? Леголас боится — его боится, и это на языке горчит и тлеет хуже всякого яда, вьюнами его собственное сердце оплетая и до глухой боли сдавливая.        Трандуил помнит, как кричал «Вон! Убирайся!...», силясь своим голосом, хриплым и переломанным, заглушить больной вой умирающих голосов в голове да треск горящей, скрипящей бузины. Их бузина — бузина красная, гиблая и гибельная, даром, что цветами смеялась светлыми, белыми да кружевными.        Леголас всхлипнул, назад пятясь — всхлипнул в испуге иль обиде не разобрать. «Убирайся» — хлопнула дверь, тоскливо завыл ветер, хрустнула хрусталем, разбиваясь, бутыль. Он глухо расхохотался, пряча лицо в руках, и утопая в темноте. Его темнота всегда и навеки значит лишь пустоту и одиночество, зло ухмыляющееся гниющими азалиями — так облачилось в тяжелые одежды печали и обреченности преданность.        Той ночью разбушевалась гроза и истаяли в серых лохмах дождя слезы; разрыдалась молния. Молния эта, — он помнит, смеется и молится, чтобы сохранить это воспоминание навечно, пусть и заперев в златой клетке своего молчания, — ударила прямиком в дерево, под окнами покоев принца росшее. Загремел военными барабанами пожар. Трандуил ждал, выстукивая пальцами старинный ритм и плетя новые узелки на чудной, фарфоровой маске иллюзии, которой суждено ему лицом стать.       Леголаса, разумеется, привели к нему, силой заталкивая в отцовские покои; сопровождающий его гвардеец лишь поклонился, — он слышал, глаза пряча, — без труда догадался, — и стремительно удалился, — легко понял. Повисла тишина: Трандуил хрипло вздохнул, заканчивая свой странный узор, Леголас глотал слезы и зло глаза тер, — дитя, сущее дитя, и в том ее вина...       Трандуил помнит, что сказал тогда, раз и навсегда сделав выбор за них обоих, слепо потянувшись навстречу теплоте теплой и до надрывного хохота родной. «Обнимешь меня?». У его сына не было матери, но был отец, улыбающийся странными улыбками, являющийся редко, но с собой непременно приносящий ворох историй и красивых игрушек. У их сына матери не было — был отец, над ним обладающий непозволительной властью, да чудный характер, по наследству перешедший.        Леголас, обиженно сопя, пробурчал «нет», но только для того, чтобы мгновением позже, услышав с трудом выдавленное «мне жаль», в объятия с детской решимостью и отчаянием броситься.        Это, быть может, было ошибкой, ведь тогда мир Трандуила рухнул во второй раз, разгораясь вдруг жадным, отвратительно жарким огнем. Леголас был открыт для осанвэ. Леголас был его сыном по крови и духу. Леголасу было страшно и больно — не за себя, но за отца.        Леголас желал помочь.        В то мгновение они впервые разделили не только кровь, знание и неведение, прошлое и будущее, но и нечто во сто крат более простое и оттого ужасающе запутанное: зрение.        Трандуил впервые смотрел на мир глазами сына, чувствуя себя не слепцом — вором. Они были едины, словно в одном теле или разуме заточенные.        Леголас, разумеется, почувствовал и, — Валар милосердные! — радостно рассмеялся, крепче прежнего его обнимая. Он помог, он спас, он был счастлив.        Глядя на себя глазами сына, Трандуил и мысли не допустил тогда, что случившееся — непозволительно, дурно, неправильно... Он был не в силах отказаться от столь ценного дара добровольно; Леголас, в детской простоте своей, считая, что поступил правильно, и не подумал ему отказать.         Леголас отдал ему свой свет и после они упали во тьму в проклятом единстве. Трандуил теперь не знал — слышал его мысли; Леголас без труда читал его в ответ, щедро отдавая самого себя. Он отдал излишне многое, но лишь немногим больше, чем Трандуил не позволил бы себе взять.        Леголас воссиял ярчайшей звездою на небосводе; Трандуил горел в драконьем пламени, не в силах найти пути назад, домой — к свету.        Их мысли путались, терялись и переплетались — Трандуил кусал губы, кривился в улыбках, поправляя тонкий фарфоровый узор, и давил, давил, поглощая, заменяя. В конце концов, мысли короля важнее, чем глупые детские думы малолетнего принца.         Трандуил не учел лишь одного: дети имеют свойство взрослеть. Как скоро повзрослел разумом, его горькими мыслями отравленный, Леголас, телом не изменившись? Ответа он знать не желал, да и отыскать не сумел бы.        Это был словно поводок, но поводок, как известно, тянется в обе стороны. Трандуил никогда не позволил бы сыну уйти от себя, хоть единый шаг в сторону сделать, страшась захлебнуться в темных топях; Леголас вырос, запутался и потерялся, и давно уж желал другого — своей собственной судьбы, собственной жизни и давно позабытой, но оттого томительно-сладкой свободы воли и выбора. Отца он оставить не мог, видя его — не себя, в зеркале, свыкнувшись со змеиным шепотом его мыслей и цепкой, звериной хваткой на своем запястье, — душе, сердце и теле.        Он не мог уйти, но хотел; Трандуил не хотел отпускать его, пусть мог и должен был. Они не были связаны — были едины. Давно, всегда, навечно. Леголас не умел жить без него в своей голове и жизни, Трандуил же не хотел учиться тому вновь.        Трандуил помнит, как молил сын, прося о позволении границу их королевства — их мира, ее посмертной любви и его проклятия — хоть на шаг пересечь, поглядеть, убедиться, что мир реальный, тот в кольцо деревьев не закончен, не начинается с них и ими не заканчивается. Леголас слышал в ответ раз за разом отказ, ведь там чужое, неизвестное, опасное, — беги, мое дитя, беги, не спрашивая...       Трандуил помнит, как говорил, что любит его. Неправда: Леголаса любила она; ему же он был необходим.         И потому он вьет сыну клетку из прутьев иссохшей бузины, рассказывает глупые сказки о страшном мире по ту сторону, и утопает в бесконечной яркости, ядовитой живости этого мира, чуть преувеличенно помня, каково это — его лишиться.        Упала тень, кривя и меняя их маленький мирок. Она изменила Леголаса, но не Трандуила, однако они все еще делят разум, мироздание и друг друга, и ему приходится почувствовать.        Тогда он учит сына искусству не обращения с оружием, но убийства; подбрасывает, выцветшие, сталью шипящие воспоминания о войне, и смотрит, смотрит, смотрит, выискивая тени, жалкие проблески неверия, протеста. Находит, однако, лишь юные их ростки, колючками роз ощерившиеся, и отступает, едва ими не задушенный.        Его сын вырос, и у него ныне собственные, смутные, робкие мысли, хриплые вздохи, острые взгляды и отвратительно знакомые Трандуилу, — на словах — против его воли, — друзья.        Гремит война, друзьям случается умирать, а Леголасу впервые чувствовать горечь потери, которую Трандуил в сотый раз переживает в троекратном размере. Леголас повзрослел, вырос и самую чуточку утратил прежний светлый звездный свет, сменяя его на горячий, отчаянный — огня, смертный и смертельный.        Леголас расцветает, шатается и гнется под западным ветром, несущим смерть и перемены. Трандуил думает, — они оба вспоминают, — что красная бузина способна лишь боль и смерть нести.       Леголас будто бы влюбляется, рассеивается, сплетаясь с нитями мироздания, приторный аромат цветущей бузины, отравляя и их обоих убивая. Тауриэль оказывается неуместна и до глупости смешно влюблена в другого, — гнома, ради Эру! Затихает война.        Мир Леголаса скрежещет и тлеет, ломаясь впервые. Мир Трандуила находит свой конец отнюдь не во тьме, но тихой пустоте.       Мир Трандуила сгорел когда-то в драконьем пламени; за ним следом отправилась тогда и душа. Сердце его умерло многим позже — его проткнули острым, кривым осколком неба — такого, как говорят, цвета глаза сыновни. Леголас уходит, чтобы никогда не вернуться.