Мы

Кенма подрывается на постели вместе с громким возгласом: — Доброе утро! — он не должен был слышать этот голос вживую ещё неделю, так что Козуме удивлённо — как же редко можно увидеть на его лице яркие эмоции — таращится на беспардонно влетевшего в комнату Куроо, который беспорядочно сдёрнул с него одеяло. На улице лето, жара даже утром, поэтому Кенма врубает кондиционер и всё равно спит под мягким одеялом. — Ты… — Козуме смотрит то на распахнутую дверь, то на Тецуро. Пытается подобрать слова, но в конечном итоге роняет лицо в раскрытую ладонь и растирает кожу, особенно веки, силясь отогнать остатки едва накатившего сна. Куроо радуется произведённому эффекту и наблюдает, как у Кенмы, который укладывается обратно на подушку, задирается край свободной белой футболки и виднеется часть белой кожи чуть выше тазовой кости. Куроо отворачивается. Кенма не видел его целых три недели. Редко случалось такое, что они подолгу не виделись. На протяжении девяти месяцев они видятся едва ли не каждый день, даже если кто-то из них — обычно Кенма, почти всегда это Кенма — заболевает. И за исключением некоторых выходных, когда у Куроо есть дела, никак несовместимые с Козуме. Летом же, конечно, случалось такое, что Тецуро уезжал из города, но быстро возвращался. В этот раз он был три недели у своей тёти в Киото вместе с семьёй. Они, конечно, списывались. Куроо и звонил, но Кенма бывало не брал трубку: не слышал или просто не хотел по личным соображениям. Однако такое случалось не так уж часто в силу того, что потом Тецуро мог ему весь мозг вынести с этим, а Козуме этого сильно не хотелось. Каждую пятницу вечером они болтали по видеосвязи, Куроо показывал ему родственников и знакомил с ними (с кем-то Кенма был уже знаком), просил передавать приветы и пару раз показывал город, когда выходил вечером, чтобы пройтись самому. Ну, как самому, с Кенмой на связи. Тогда он любил говорить о том, что они должны полететь в Киото когда-нибудь вместе. И Кенма охотно верил, что так и будет. — Я смотрю, он жив, — Куроо улыбается. Он упирается ладонями в колени и наклоняется, чтобы взглянуть на цветок, принесённый ним незадолго до собственного отъезда. Куроо подарил его Кенме, чтобы тот занимался чем-то, кроме игр. И, судя по состоянию растения, план Тецуро удался. — Я поливал его. Ещё пришлось пересадить, — отвечает Кенма чуть заплетающимся после сна языком. Он обнимает подушку руками и прижимается щекой, смотря на обернувшегося на него Куроо. Кенма сомневается, что не спит: настолько отвык видеть эту чёрную лохматую макушку, снующую у него в комнате рано утром так, словно это в порядке вещей. Так и есть — это в порядке вещей. За три — жалкие, но долгие — недели ничего не изменилось. — С ним было очень много мороки, — Кенма не показал недовольства, но мороки было, действительно, очень много. Вся ванная и кухня были в земле и дренаже. Родители очень удивились, когда в выходной день лета Кенма, вместо того, чтобы зарыться в комнате и заниматься своими делами, полдня возился с растением. Мама была взволнована. Но когда он сказал, откуда этот цветок, всё встало на свои места. Ничего необычного. Куроо постарался. — Почему не отнёс в цветочный? Там бы помогли. Кенма повёл плечами в стороны и поморщил нос. — Не зря же ты завалил меня четырнадцатью ссылками на разные сайты по уходу за суккулентами. — Значит, ты почитал о нём! — расплывается в довольной кошачьей улыбке Куроо. — У меня не было выбора. Ты сбрасывал их весь день, — напоминает Кенма. — Молодец, Кенма, горжусь, — Тецуро игнорирует свою причастность к «инициативе» Козуме и подходит ближе к кровати, поставив руки на талию. — Я назвал его Тецу. — Ты дал ему имя? — приподнимает одну бровь Куроо: совсем уж не похоже на Кенму, обычно он таким не увлекается, не даёт имена неодушевлённым предметам. — После того, через что мы с ним прошли, я был обязан, — голос у парня спокойный, и Куроо улыбается. Шутит Кенма нечасто, значит, у него хорошее настроение, даже несмотря на не самое приятное пробуждение. Чудеса, да и только. Тецуро окидывает взглядом комнату с лёгким беспорядком. Могло быть и хуже. Хотя он опять просидел всю ночь, играя. Наверное, даже компьютер остыть не успел. — Ты давно приехал? — Кенме хочется задать ещё много вопросов, но он аккуратен. Разве что взгляда от Куроо не отрывает так, будто моргнёт — и тот исчезнет. — Сегодня рано утром. Ты ведь ещё не умывался? Пойдем, умоешься, и мы поедим. Тецуро готов был уговаривать Кенму и тащить его за ноги, чтобы выволочь из комнаты, но тот, к его удивлению, спокойно слез с кровати, прихватив из-под подушки свою излюбленную игрушку. — Нет, оторвись от этой железяки, — Куроо привычно отнимает у Кенмы приставку, кладёт на холодильник, подальше от края, чтобы он не смог дотянуться без стула или помощи. И Куроо слышит кенмино: — Но… — совсем не возмущенное, всё-таки он привык после тех нескольких раз, когда Куроо забирал у него приставку в самые неподходящие моменты. Например, как тогда, когда он почти прошёл уровень, хотя у него не получалось сделать это не меньше недели. Это был один из тех случаев, когда Кенма разозлился. Разозлился по-настоящему. В тот день он пасовал Куроо на площадке возле его дома. И делал это крайне отвратительно вовсе не из-за своих навыков, а из вредности. Куроо перебивает парня: — Сначала поедим. Ты же не завтракал, я прав? — его голос непривычно весёлый и громкий. Кенма отвык. Отвык до щемящей боли в груди. — Я почти уверен, что да, — Куроо смотрит на парня через плечо, когда тот шаркает ногами к стулу и залезает на тот с ногами, складывая их бабочкой. Кенма молчит, и Куроо читает это как «да». Отворачивается обратно, чтобы найти две глубокие красные тарелки, на которых выведена какая-то типичная надпись по типу «Мюсли» красивым шрифтом. Он идёт к холодильнику, чтобы проверить, есть ли молоко, по пути включает конфорку, чтобы нагреть воду в чайнике для чая — с бергамотом и апельсином, одной ложкой сахара (не потому что сладкое Кенма не любит, а потому что он ещё принёс яблочный пирог, который тот любит). И обязательно в ту чашку, которую он ему подарил — с их фотографией из ботанического сада (инициатива Куроо). Всё как любит Кенма. Кенма утверждает, что он не из тех, кто привязан к подобным вещам. К одному и тому же чаю, чашке или тарелке, способу приготовления чего-либо. Ему всё равно. Кенма так утверждает. Но Куроо думает иначе. Соглашается с ним (совсем иногда подстёгивает), но делает по-своему, потому что замечает, что с той или иной посуды ту или иную еду Кенма ест охотнее. Козуме внимательно следит за передвижениями Тецуро на его кухне. Такими простыми и незамысловатыми, что внезапно ему хочется беззлобно съязвить: — Тебя не смущает хозяйничать на моей кухне? Куроо улыбается, нагревая молоко. — Ты же этого делать не хочешь, — смотрит на него через плечо. — Угощусь сам. И тебя заодно покормлю. Кенма пожимает плечами и опускает взгляд в стол, как бы отвечая, что да, не хочет, хозяйничай на здоровье. Не пускается в спор о том, что он ни о чём подобном Куроо не просил, потому что всё это уже давно пройдено вдоль и поперёк до тошноты. И, наверное, ещё потому, что Кенме этого не хватало. У Кенмы хорошая семья. Они его всегда поддержат и помогут. Если станет необходимо, даже выслушают — только этого он никогда не просил. Они дадут ему всё, что нужно. И обязательно о нём позаботятся. Но Куроо это другое. Внимание Куроо совсем не то же самое, что внимание родителей. И это давно стало чем-то нормальным. Когда-то Кенма прочитал на каком-то рандомном форуме, что в жизни любого подростка наступает момент, когда родительской любви становится недостаточно — естественное явление. Но к дружбе это никакого отношения не имеет, тогда в чём дело? Почему становится недостаточно внимания Куроо? Тецуро просто давно не было рядом. Так хочет соврать себе Кенма и закрыть глаза на то, что скучать он начал чуточку раньше. Например, по выходным, если у Куроо находились дела, и он не мог провести время с Кенмой, откладывая их встречу до понедельника в школе. Кенма любит быть один. Это не приносит ему дискомфорт. Но быть с Куроо двадцать четыре часа в сутки — тоже. Это было в равной степени хорошо. Потом вторая чаша перевесила первую. И признавать это Кенма отчаянно не хотел. — Кенма-а, — нараспев тянет Куроо. — Кенма?.. — кажется, зовёт он парня уже не первый раз. Куроо поворачивается с чашкой, над которой вздымается горячий пар, и подносит её к другу, ставя рядом, за что тот благодарит кивком. Тецуро совсем немного хмурится, обеспокоившись, и спрашивает: — Ты задумался о чём-то? Отрицать глупо. — Похоже. — Я спрашивал у тебя, добавлять ли тебе сухофрукты? — Нет, спасибо. Кенма тянется рукой к волосам, убирает их за уши, а Куроо шарит взглядом по ручкам кухонного гарнитура и находит резинку — обычная история. По всему дому можно найти на ручках чего-либо — шкафов, ящиков, дверей — резинки для волос. Куроо бросает одну Кенме, и та бесшумно падает на стол, чтобы парень мог собрать часть волос. Куроо ставит обе тарелки на деревянную поверхность и следит за тем, как обнажаются руки выше локтей у Кенмы, когда он, не торопясь, собирает волосы. Кожа бледная и тонкая. И руки тоже тонкие. Тецуро прищуривается. Определённо стали меньше. — Ты плохо ел, — не спрашивает. А Кенма не видит смысла врать или отрицать, поэтому поджимает губы, чтобы через секунду честно ответить: — Мне жарко. Не хочется есть. Куроо помнит, что Кенме сложно переносить лето из-за жары, а зиму — из-за холода, поэтому может только посочувствовать. Он решает не наезжать на него в таком случае и просто ставит перед ним принесённый пирог с яблоками. — После того, как съешь то, что в тарелке. Кенма недовольно дёргает верхней губой, но ничего не говорит, беря ложку в руку. Куроо опускается напротив него и ест куда быстрее: он вернулся домой часа два назад, и всё, на что его хватило, так это помыться, чтобы привести себя в порядок и взбодриться. Поэтому он ужасно голоден. Однако Куроо не забывает о Кенме. Жуёт, наблюдая за осунувшимся из-за сбитого режима сна лицом. Но всё ещё привлекательным. Каким-то непринуждённым и спокойным. Таким, что Куроо понимает (убеждается), почему его так сильно тянуло обратно в Токио. Вот она, эта причина — сидит, прижав острые колени, обтянутые широкими пижамными штанами, к груди и неспешно ковыряет ложкой кашу; немного сонная и растрёпанная. — О чём задумался? — Что?.. — Кенма поднимает глаза на Куроо и непонимающе смотрит. — Когда я тебя звал. Ну, чтобы про сухофрукты спросить. Кенма набирает на ложку больше каши и суёт в рот, на что Куроо усмехается и качает головой. Какое же это ребячество. Тецуро двигает от себя тарелку и берёт чашку с очень крепким, по сравнению с чаем Кенмы, чай. — Не скажешь мне? Кенма пожимает плечами: кто знает. — Ты должен был вернуться в пятницу. — Я решил приехать раньше. — Почему? Куроо не отвечает также быстро. Он замирает с чашкой возле рта и продолжительно смотрит в выразительные глаза Кенмы, такие большие и спокойные. И сначала удивляется, не понимает: как это «почему»? Разве непонятно? Но чем дольше глядит на Кенму, тем сильнее убеждается, что ему, правда, непонятно. Видимо, это не очевидно. И честно говоря, Куроо теряется. Мечется между возможными ответами: шутливыми, загадочными и честными. Всё думает, выбирает более подходящий, но глубокие глаза напротив не оставляют слишком много времени на раздумья. — Подумал, что будет здорово провести с тобой чуть больше времени до начала учёбы, — Куроо выбирает что-то нейтральное, чтобы не вгонять в краску ни Кенму, ни себя. Хотя себя он вогнал бы в краску только в том случае, если бы Козуме возмутился. Кенма кивает. — Мне стоило вернуться позже? Ты не выглядишь особо радостным, — улыбается Куроо, подтрунивая. — Ты же знаешь, что это не так, — Козуме смотрит исподлобья. И тут же принимает невозмутимый вид, меняя тему: — Как съездил? Неплохо. Просто неплохо — ни хорошо, ни плохо. Немного скучно, ведь совсем некого выталкивать на улицу прогуляться или позаниматься. И главное — никто не суёт в руки второй джойстик, перебрасывая свои ноги через ноги Куроо. Совсем не то что в Токио. В Токио лучше. В Токио Кенма. — Хорошо, — говорит Куроо. — Хотя спасала меня в основном Мэйко* от скуки. Кстати, — он кивает на пирог, — испекла она. Сама. — Передашь ей спасибо, — Кенма приятно удивлённо вскидывает брови, доедая. Но Куроо категорично качает головой и ухмыляется. — Скажешь сам при встрече. — Ладно, как скажешь, — вздыхает Кенма. — Ты ведь сто процентов не вылезал на улицу всё это время. Козуме открывает рот, чтобы возразить, но Куроо перебивает его: — Не считая походов в магазин. И Кенме сразу больше нечего сказать, поэтому он опускает взор и окончательно опустошает тарелку, на что Тецуро сжимает губы, как бы чего и следовало ожидать. — Сходим на пляж сегодня? — Ты же с дороги. Не устал? — Кенма не не хочет. Кенма тоже волнуется о Куроо. Спокойно. Сдержанно. В своей манере. А Куроо, и правда, устал. Но ведь он торопился вернуться из-за этого. — Давай вечером. А пока займёмся, чем ты хочешь. — Поспим?.. — осторожно интересуется Кенма и уже ковыряет вилкой первый кусочек пирога. — Мне кажется, тебе нужен сон, — добавляет, взглянув на Куроо. — Я так плохо выгляжу? — нарочито обиженно спрашивает Тецуро. — Нет, я имел в виду… — Козуме опять недовольно сводит брови к переносице. — Что за вопросы? Куроо смеётся. И смех у него бархатистый и добродушный. Какого не хватало недели три, не меньше. Кенма немного залипает, незаметно приподнимает уголки губ. — Кстати, я не с пустыми руками, — вспоминает Куроо и, прежде чем зайти в комнату Кенмы, удаляется в коридор, дабы забрать пару красных пакетов, привезённых прямиком из Киото. Козуме вытягивает шею, чтобы посмотреть на Тецуро, который, видимо, пришёл в полной боевой готовности — и с любимым пирогом, и с подарками. Кенме даже как-то становится неловко. Слишком большая доза внимания Куроо. И неожиданная. Как будто тот решил вывалить на него всё, что копилось эти три недели (спасибо, что не запланированные четыре, которые пережить было бы, действительно, сложно). Тецуро кивает Кенме, чтобы тот прошёл в комнату. Он опускается на пол возле кровати, напротив окна, и кладёт подбородок на колени, когда Куроо, переминаясь с одной ноги на другую, заглядывает то в один пакет, то в другой, надеясь, что ничего не забыл. — В общем, — чешет ухо, протягивая подарки Козуме, — я не уверен, что тебе понравится. Но мы гуляли в Киото, Мэйко отошла глянуть какое-то платье, топик, джинсы, «очень классную маечку»… — Тецуро стал вспоминать с улыбкой, быстро загибая пальцы. — И мне это было совершенно неинтересно, как можно догадаться. Но! Я увидел рядом магазин с кучей каких-то штук для этих твоих… — он изобразил руками печатанье на компьютере. — Типа аксессуары, вот. Чисто по мелочи. Кенма не смог сдержать улыбку. Честно, пытался. Он даже губу прикусил. Всё равно не вышло. Куроо опустился рядом с ним на пол. — О, я хотел ещё взять пару футболок, знаешь, таких туповатых из разряда «Я люблю Киото», но подумал, будет лучше, если мы купим их вместе, когда полетим туда. У Кенмы очень бледная кожа, поэтому, когда он смущается и ему неловко, это видно сразу. У него краснеет переносица, щёки, шея и уши. Как сейчас. Он робко перебирает содержимое пакетов и у него даже немного щиплет глаза от того, что он просто не понимает. Никогда вообще-то не понимал, почему Куроо привязан к кому-то вроде него. То есть Куроо такой внимательный. И предусмотрительный. Тогда почему Кенма? Козуме хватает сил сморгнуть покалывание на веках. — Спасибо, — говорит он и обещает себе подумать над каким-то очень хорошим подарком. Хотя ему и кажется, что одним «очень хорошим подарком» невозможно покрыть всё то внимание Куроо, которым он его одарил. Тецуро вскидывает брови и кивает. Он облизывает сухие губы, сгибает одну ногу в колене, другую вытягивает и упирается спиной в поверхность сзади. Наблюдает за тем, как красивые руки Кенмы разбираются с упаковками, как пальцы с интересом шарят по пакетам, вынимая содержимое. И за смущённой улыбкой тоже наблюдает. — Думаю, нам и правда стоит слетать в Киото вместе, — Козуме решает заговорить с другом, чтобы не чувствовать себя так неловко. А Куроо в этот момент цепляется за это «нам». Нам. — Как только обвыкнемся с учёбой, — ритм жизни в университете уже другой. Необходимо будет время притереться. — Зимой на каникулах или следующим летом, — рассуждает Кенма, не замечая задумчивого взгляда Тецуро. Он думает только про нам. Мы, нам, нас — звучит очень правильно, знакомо. Так оно звучало уже много лет. Кенма поднимает глаза на парня, потому что не получает от него ответа. Хочет счесть реакцию на его лице, но та какая-то совсем ему непонятная, поэтому он сглатывает жидкость во рту и зовёт: — Куроо?.. Он не отвлёкся. Он всё ещё здесь. — «Нам». Мне нравится… — Куроо прочищает горло. — Как это звучит. — Можешь представить? — Кенма не смотрит на Куроо, когда спрашивает. Продолжает возиться с упаковками. Но сам ждёт ответа, затаив дыхание. — Нас вместе? — переспрашивает Тецуро, и Козуме прикусывает губу от лёгкого раздражения: наводящие вопросы смущают. Неужели непонятно, что он, Кенма, имел в виду? Но он не выказывает этой неловкости. Кенма вдруг вспоминает Такетору с его мужественностью. И решает ухватиться за неё, чем бы она ни была; что бы ни означала эта мужественность, он хватается за неё. Думает, что сейчас она точно не помешает. Кенма поворачивает голову к заинтересованному Куроо, который как раз таки смотрит в лоб, а всё потому, что не может поверить, что их разговор происходит на самом деле. Тот самый удобный случай. Мистический удобный момент, который обычно подыскивают для какого-то непростого дела, затянувшегося на долгие годы. — Да. — Но мы ведь… — Куроо отводит взгляд на окно с жалюзи, которые пропускают сквозь тонкие щели тёплый жёлтый свет, всего на несколько секунд, чтобы обдумать ответ. И Куроо сам удивляется тому, насколько прост тот оказывается. Словно всё это время лежал на поверхности, глупо игнорируемый. Куроо так сильно удивляется, что усмехается, чем вызывает на лице Кенмы недоумение. Волнительное недоумение. Кенма вгоняет кончики пальцев в красный пакет, сминая бумагу. — Мы ведь и так вместе. Кенма хмурится и отводит взгляд. Куроо видит озадаченное лицо парня и понимает, что, наверное, примерно так он и выглядел со стороны, когда эта мысль прозвучала в его голове. Тецуро придвигается ближе к парню, ставит руку на пол за его спиной, чем вынуждает его отвлечься от раздумий и взглянуть прямо на него. Куроо был всегда. Кажется, что Куроо был рядом всегда, сколько Кенма себя помнит. Он был рядом, чтобы показать, куда нужно двигаться; помочь разобраться в себе; напомнить о том, что важно; сказать, где он не прав и ведёт себя, как дурак, а где — не должен ругать себя. И это действительно пугает. То, насколько Тецуро хорошо его знает. Иногда Кенме кажется, что Куроо знает его лучше, чем он сам. Это почти правда. А Куроо никогда это не напрягало. Его не напрягало зайти лишний раз в дом Козуме, чтобы проверить, спит ли он; узнать, чем занимается. И в конце концов просто позвать побросать мяч. Порубиться в игрушки Кенмы — тоже неплохо. Нет, очень хорошо. Кенма сильно сомневается, что у него когда-нибудь хватит этой сказочной мужественности, чтобы признаться вслух, лицом к лицу, в глаза Куроо, что он по-настоящему благодарен ему, потому что если бы не он, то он вряд ли знал бы, например, город, в котором они живут. Только Тецуро может вытащить его пошариться по всем возможным местам в Токио. И только Тецуро может отобрать у него приставку без лишних возмущений, чтобы указать рукой на ночные огни города. Сфотографировать Кенму на память; заставить поесть не один и не два раза в день, а три. Напоминать о волейболе не только как о развлечении, но и как о способе поддержания себя в форме. И Тецуро сделает ещё очень много вещей. Куда более удивительных. Покажет что-то за пределами красочного Токио, расскажет множество интересных вещей, сгонит не одну апатию и наполнит жизнь тем вниманием, которого Кенме недостаточно. Никогда не будет достаточно. Но Куроо всё равно постарается, как может. У Козуме сдавливает грудную клетку, когда он смотрит в глаза парня напротив. И в этот момент ему очень страшно, что он до сих пор понимает всё не так, что речь идёт вовсе не о том, о чём думает он. Если это правда, то это самая жестокая шутка, которая когда-либо случалась с ним за всю его жизнь. — Всё в порядке, — говорит Куроо, будто читает во взгляде Кенмы беспокойство. Но это совсем не так, просто у Кенмы заканчивается это сраное чем-бы-оно-ни-было мужество, а по щеке катится бесцветная капля слёз. Тецуро тянется, смахивает её большим пальцем и пускает недоуменный смешок: — Ну чего ты? Куроо, правда, не понимает: всё ведь хорошо. Зачем тогда плакать? Кенма и сам ответить не может. Медленно дышит, боясь, чтобы из грудной клетки не вырвался надломленный всхлип. И касается своей ладонью ладони Тецуро, легонько сжимает, качает головой, мол, не знает, что ответить. Поэтому Куроо сдвигает шуршащие упаковки в сторону и одним движением притягивает Кенму ближе к своему телу, устраивает между своих ног и прижимает к животу так, что теперь у Козуме есть хорошая возможность обвить тело парня рядом. И уткнуться носом в твёрдую грудь. — У нас всё в порядке, — повторяет Куроо. — Тебе не о чем волноваться. Он чувствует, как голова Кенмы двигается — он кивает. — Давай лучше повторим, чем мы сегодня займёмся, — понимает, что будет лучше, если он отвлечёт Козуме вовсе от этой темы. — Поспим, — сразу отвечает Кенма. Причём настойчиво. Куроо хоть и пытался приободриться душем перед походом к Козуме, да и в целом выглядел хорошо в любой ситуации, Кенма тоже очень многое замечал в Тецуро и легко мог определить, когда тот по-настоящему устал и нуждается в чём-либо. — Да, потом перекусим. И сходим вечером на пляж, — он наклоняет голову, чтобы взглянуть в большие глаза Кенмы, на лице которого читается сомнение, так что Куроо добавляет: — Найдём место потише, подальше от людей. Придётся, конечно, постараться, но ничего. Тецуро вздыхает, разглядывая лицо парня. Тот проделывает то же самое. — Можно? — Куроо не выдерживает смотреть на розовые губы Кенмы и кивает на них, спрашивая. И он чувствует самое настоящее воодушевление, когда тот кивает, давая согласие. Тецуро не поверил бы, скажи ему хотя бы неделю назад там, в Киото, что он сможет почувствовать губы Кенмы на своих. Ни за что бы не поверил. И, конечно, он так и думал — губы у него намного приятнее, чем он мог себе когда-либо представить. Немного такие же неуверенные, как он, но всё равно настойчивые и очень податливые, рвущиеся вперёд. Такие, что Куроо сразу понимает: Кенма хотел этого не меньше.