Сейшу

Коко крепче сжимает запястья Инупи и видит в его глазах то, чего так боялся на протяжении шести лет. Он видит, что Инупи больше не нуждается в нем. И от этого хочется выть. В какой-то момент Коко замечает кое-что еще. Он может разглядеть доносящийся с морских глаз Инупи свет. Тот еще совсем тусклый, только зарождающийся, но скоро он будет гореть во всю мощь. Коко не видел этот свет уже больше трех лет. Он принадлежал его прежнему Инупи — тому мальчишке с облачными волосами, с которым они ходили вместе в начальную школу. Мальчишке, что верно ждал его до вечера в библиотеке, посапывая на подоконнике. Мальчишке, что любил проводить дни в мастерской Шиничиро, наблюдая за тем, как тот чинит мотоциклы. Мальчишке, которым был Инупи до того, как смерть Акане сломала его окончательно, до того, как смерть Шиничиро сбила его с истинного пути, до того, как исправительная школа вытянула из него остатки солнечного света. Тому мальчишке, в которого Коко влюбился. Он понимает, что этот свет вернулся благодаря Ханагаки Такемичи, когда тот сплевывает кровь на землю и продолжает стоять на своих двоих несмотря на то, что Какуче, должно быть, уже давно превратил все его внутренности в сплошное месиво. Когда Инупи произносит его имя голосом, полным веры и трепета. Поначалу Коко прошибает тонкий разряд ревности, но потом он понимает, что Ханагаки сделал то, чего так никогда и не удалось сделать ему. Действительно, как он надеялся спасти Инупи, если не мог спасти самого себя? Возможно, в его глазах тоже когда-то был свет, но он наглухо и безвозвратно погребен под грудой денег и литрами крови. Коко окончательно потерял себя за личиной «финансового гения», он больше не знал, что представлял из себя без этого дорогого ярлыка, и для него не нашлось своего Ханагаки Такемичи. Коко хочется прижаться к Инупи всем телом, ухватиться за его плечи, как за спасательный круг, и умолять спасти его… Вот только он осознает себя безнадежным случаем. Он боится, что галлоны тьмы его души заглотят и Инупи по макушку, пачкая его сахарные волосы в темной вязи, не давая свободно вздохнуть, утягивая на самое дно. Той самой тьмы, которой они предавались вместе день за днем, месяц за месяцем. Инупи удалось из нее выбраться, и Коко не может просить его вернуться туда за ним, хоть и до боли в висках хочется. Ему хочется впервые в жизни побыть эгоистом и не отпускать Инупи от себя никуда. Хочется схватить его в охапку, унести с поля боя, увезти куда-то далеко-далеко, где нет никаких Поднебесий, Черных Драконов и Свастонов, где они смогут быть лишь вдвоем, где он сможет любить его каждую ночь и целовать — целовать до потери пульса. Но вместо этого Коко делает то, что делает всегда. Отдает себя в жертву, нежно касается лица Инупи в последний раз и отступает, провозглашая себя врагом. Ему тяжело смотреть на то, как Инупи корчится на земле от боли, харкаясь кровью, но Коко понимает, что своим присутствием в его жизни сделает лишь больнее. Он для Инупи как раковая опухоль — болезненная, незримая и смертельная. А от опухоли нужно избавляться как можно скорее. Коко позволяет себе закрыть глаза. Несмотря на тот ад, что творится вокруг, единственное, о чем он сейчас думает — это Инупи. Он вспоминает, как в детстве его глаза становились почти прозрачными на солнце, вспоминает, как они делили на двоих ванильное мороженое, возвращаясь с начальной школы, как Коко сжимал его перебинтованную и покрытую пленкой ожогов руку, сидя у больничной койки. Вспоминает поцелуи с привкусом крови, побеги от полиции и старших гопников, совместные вечера в заброшенной мастерской Шиничиро. Коко отдал бы все деньги мира, чтобы еще раз услышать тихий стон Инуи ему на ухо, вновь увидеть, как он зябко сводит лопатки, когда касаешься его языком со спины, как по часу рассматривает себя в зеркале, переживая о том, что на месте ожога не растут ресницы и брови, не подозревая, что даже так остается самым красивым человеком на всем белом свете. Коко один за другим впитывает эти воспоминания, боясь утерять их так же, как потерял однажды себя. Щелчок затвора пистолета выдергивает его из раздумий.

***

В ушах все еще стоит дикий вой сирены и звон от выстрелов. В носу свербит от запаха пороха и крови. Перед глазами до сих пор картина двух распластавшихся на земле тел, держащихся за руки на пороге смерти. Коко бежит — бежит вперед, не разбирая дороги. Мокрый снег летит ему в лицо, конечности подрагивают от адреналина и напряжения, но он не останавливается до тех пор, пока не оказывается перед заброшенным входом в мастерскую Шиничиро. Так вот, куда его привело подсознание. Он так старательно бежал от Инупи, что в итоге пришел в место, которое было наполнено их совместными воспоминаниями. Откуда-то издали слышится визг сирены, с каждой секундой становясь все громче. Коко ничего не остается, кроме как воровато оглянуться по сторонам и проворно юркнуть в мастерскую. Здесь все как прежде. Запах пыли и сырости, валяющиеся в углу пустые банки из-под пива, служащие пепельницей, пыльные шкафы и продавленный старый диван. Тот самый диван. Коко вновь позволяет воспоминаниям затащить его на свое дно. Он вспоминает последний раз, когда они с Инупи были здесь вдвоем. Разбитые и подавленные — Инуи из-за очередного распада Черных Драконов, а Коко — из-за Инуи. В тот вечер они выпили много пива, выкурили пачку сигарет на двоих, а потом занялись утешительным, отчаянным сексом. Даже толком раздеться не успели — просто в какой-то момент Инупи с особой жестокостью затушил окурок, а в следующий уже оседлал бедра Коко. — Какой резвый, — хмельно рассмеялся тот, на автомате ища его губы. — Заткнись и возьми меня прямо здесь. Выбей из моей головы всю эту хуйню, — прошептал Инупи ему в рот, непослушными пальцами расстегивая пуговицы на форме Черных Драконов. А потом совершенно по-блядски провел влажным горячим языком по шее Коко, сжимая зубы на мочке уха и оттягивая золотую сережку. Этого хватило сполна, чтобы у Коко снесло крышу. Одним резким движением опрокинув Инупи на диван, он стянул с него штаны с бельем и устроился меж бедер, закидывая крепкие длинные ноги себе на плечи. Инупи в тот вечер было не узнать. Обычно всегда тихий и сдержанный, он стонал так громко, что в какой-то момент Коко пришлось зажимать ему рот ладонью. Однако, вместо того, чтобы послушно замолчать, Инупи вобрал его пальцы в рот, пристально глядя в хищные темные глаза напротив. Должно быть, свет начал зарождаться еще тогда. Но Коко был слишком занят тем, что вдалбливался в разгоряченное узкое нутро Инупи, чтобы заметить это. — Я хочу вступить в Свастоны, — сказал минутами позже тот, вставая с дивана и вытирая свой живот какой-то старой футболкой. — В отряд Ханагаки Такемичи. Коко лежал на диване, прикрывшись плащом от формы, и лениво курил, не сводя глаз с обнаженного тела Инупи перед собой. Волосы его растрепались и теперь растеклись свободными ониксовыми прядями по подлокотнику. — Влюбился что ли? — хрипло хмыкнул Коко, старательно игнорируя уязвленное чувство собственности. Инупи не обратил внимания на его колкость: — Я пойму, если ты не захочешь. В конце концов, мы всегда следовали только за моей целью. — Дурак, — фыркнул Коко, выдыхая клубами серый дым. — Сколько раз мне еще нужно повторить, что я всегда буду следовать за тобой, чтобы ты уже запомнил это? — Спасибо, — еле слышно ответил Инупи. — Да что с твоего «спасибо»? Лучше иди ко мне, а то холодно.

***

Неизвестно, сколько минут или даже часов проходит, когда тихий скрип отворяемой двери вновь отвлекает Коко от сладостных воспоминаний. Резко подняв голову, он сталкивается взглядом с Инупи. Тот остановился в дверях, отряхивая с черной формы Свастонов искрящийся снег. Около минуты они стоят в разных концах комнаты, смотря друг другу прямо в глаза, как вдруг Инупи срывается с места, подходит к Коко, сидящему на диване, опускается перед ним на колени и кладет ладонь на лицо, внимательно вглядываясь в него. Коко не может ничего поделать с тем, что его тело уже чисто на уровне инстинктов ластится к его прикосновениям. — Ты успел убежать от полиции, — с облегчением выдыхает Инупи, подушечками пальцев очерчивая акриловые края синяков на его лице. — Да, — тихо отвечает Коко, перехватывая его руку и оставляя мягкий поцелуй на ладони. — Я никогда не был предан Поднебесью. — А кому ты был предан? — Тебе, — слова вырываются прежде, чем он успевает осознать их. В помещении темно — лишь сквозь забитое досками окно пробиваются редкие лучи света. Инупи говорит: — Возвращайся к Свастонам. Мы с Ханагаки возродили одиннадцатое поколение Черных Драконов. Коко болезненно качает головой: — Даже после всего того, что я тебе наговорил там, ты по-прежнему зовешь меня с собой? — Ты ведь сам говорил, что всегда будешь следовать за мной. — С тех пор много чего изменилось. — Мне плевать, кого ты во мне видишь, Коко, — отвечает Инупи сбивчиво, прижимаясь своим лбом к его. — Главное, чтобы ты был рядом, чтобы никуда не уходил. Смотря на умирающих Какуче и Изану, я вдруг осознал… — он тяжело сглатывает. — Осознал, что не хочу терять тебя. Даже если это означает, что для этого мне придется потерять себя. Коко крепко зажмуривается. Вся его выдержка, всего его намерения — все летит к черту, когда Инупи вот так прижимается к нему, когда говорит, что он ему нужен. — Я ведь тебя уничтожу когда-нибудь. Однажды ты сам пожалеешь, что попросил меня остаться. — Плевать. Мы и так разбиты хуже некуда. — У тебя есть Ханагаки, — Коко нехотя отстраняется от Инупи и встает с дивана, принимаясь расхаживать по комнате. — Он вернул тебе надежду, вернул свет в твои глаза. Инупи какое-то время молчит, прежде чем твердо ответить: — Нет, Коко, это был ты. — Коко резко оборачивается к нему. — Я доверился Ханагаки, чтобы спасти тебя. Ни Драконы, ни свет, ни надежда мне не нужны, если ты не со мной, — Инупи поднимается с колен, подходит к нему и мягко берет за руку, переплетая пальцы. Их руки обагрены в крови — чужой, собственной и друг друга. Коко вновь тяжело сглатывает. Он хочет остаться. Хочет побыть эгоистом хоть раз. — Я никогда не видел в тебе Акане. — Все нормально, Коко, нам не обязательно… — Нет, обязательно. Я не стал тебя переубеждать там, на поле боя, потому мне нужно было, чтобы ты оставил меня, но я больше не хочу, чтобы ты сомневался. Я давно отпустил Акане — еще когда увидел ее на смертном одре, когда осознал, что смерть подарила ей избавление от боли. Но деньги… они не хотели отпускать меня. Или я не хотел, потому что без них уже не понимал, кем был. Инупи вскидывает на него мятные глаза, растерянно хлопая ресницами: — Почему ты тогда меня поцеловал? — Я много раз тебя целовал, дурень. — В первый раз. В библиотеке. Коко криво усмехается, высовывая язык: — Потому что Акане сказала мне однажды одну вещь, о которой я не могу забыть. — Что это было? — «Целовать можно только тех, кого любишь…» Повисает испуганная тишина. Инупи смотрит на Коко неверующе — так, словно ему только что сообщили, что Земля плоская. — Признаюсь честно, в тот момент, поцеловав тебя, я испытал жуткую вину перед Акане, потому что мне казалось, что я предал ее — ведь мои чувства к ней начали угасать. Но я никогда не жалел. Потому что это всегда был ты, Сейшу. И без того огромные глаза Инупи распахиваются еще шире. — Повтори… — сипло шепчет он. — Повтори это еще раз, прошу… Коко растягивает губы в улыбке, берет его лицо в руки, проводя большим пальцем по границе гладкого шрама, и мягко целует: — Сейшу, — говорит он нараспев. — Сейшу, Сейшу, Сейшу… — пылко повторяет раз за разом, оставляя крошечные поцелуи на лице Инупи. В какой-то момент на губах отпечатывается соленая влага, и Коко замечает, что он плачет. — Ну чего сопли развел? Его же глаза в это время тоже предательски увлажняются, но лишь чуть-чуть. Повезет, если Инупи не заметит. — Я тоже люблю тебя, — шмыгнув носом, отвечает он, обхватывая шею Коко руками и прижимаясь теснее к его телу. И они остаются стоять посреди темной мастерской, деля между собой соленые поцелуи с привкусом крови и надежды.