Шиноби на минималках

Я вернулся в комнату. Саске уже спал — крепко, безмятежно, словно ничто не могло потревожить его покой. Его ровное дыхание было единственным звуком в комнате, который казался знакомым и успокаивающим. Но… его не было. Пустая кровать встречала меня холодным, безжизненным молчанием, словно он просто растворился в воздухе. Я застыл в дверях, сердце ушло в пятки, будто кто-то схватил меня за горло и сжал без предупреждения. В этот момент в голове вспыхнула яркая надпись:

[СИСТЕМА: ОТКЛОНЕНИЕ ПОДТВЕРЖДЕНО]

Ты остался в комнате один. Итачи изменил маршрут.

Вокруг повисла гнетущая тишина — как будто сама комната сжалась, а воздух стал плотнее. В голове промелькнула тревога: что теперь будет дальше? Я сделал шаг назад, весь покрытый холодным потом, обернулся. И — он стоял там, в тёмном коридоре. Тихо. Как тень. Его фигура словно сливалась с полумраком, бесшумная и непроницаемая, но с невероятной силой, которую невозможно было игнорировать. Кровь размазалась по мундиру, впитываясь в ткань, как тёмное пятно, которое невозможно было стереть. Шаринган в его глазах горел в полумраке, словно два алых огня — страшных и диких, как глаза зверя из детских страшилок, готового в любой момент прыгнуть в атаку. Он подошёл ко мне. Медленно. Без единого слова. Я отступал, ведомый инерцией страха, но вскоре упёрся спиной в холодную стену, и дальше было некуда. — …Итачи? — вырвалось у меня, голос дрожал, будто он не мой собственный, а чей-то чужой, слабый и неуверенный. Он молчал. Его взгляд пронизывал меня насквозь, не оставляя ни единого уголка для надежды. Потом он сказал, и голос его был тихим, но проникающим в самую душу: — Ты всё ещё жив? Это не был вопрос — это был укор, обвинение, которое резало сильнее любого ножа. Я замер, не в силах вымолвить ни слова. Он сделал шаг вперёд. Я рассматривал его лицо — спокойное, холодное, как камень. Как будто он не только перерезал половину нашего клана, а просто спокойно и методично решил навести порядок в доме, будто уборку после праздника. — Ты видел, — произнёс он ровно, без тени сомнения. — Значит, ты всё знаешь. Я хотел возразить, что не знаю. Что это какая-то ошибка. Что я — не тот, кем он меня считает. Но он уже протянул руку к моему лицу. Шаринган начал медленно вращаться, будто просыпаясь, наполняясь силой. — Покажу тебе всё, — прошептал он, — пусть это врежется в твою память навсегда.

[СИСТЕМА: ГЕНДЗЮЦУ НАЧИНАЕТСЯ] Вы попали в «Цукуёми».

72 часа за одну секунду.

Мир вокруг погас, растворился в темноте. Кровь растекалась по земле, холодная и липкая. Мёртвые лица — безжизненные и неподвижные. Отец. Мать. Тётя. Дети. Учиха — падают один за другим, словно свечи, которые тушат в ночи. Итачи — идёт вперёд. Без остановки. Без жалости. А ты — прикованный к месту, не в силах отвести взгляд. Смотришь. Снова. Снова. Снова. 72 часа проходят в одно мгновение, словно бесконечная пытка, ломка разума и души. Как будто твой разум выжали до последней капли, а потом сунули обратно, лишив сил и надежды. И в конце этого кошмара он появился. Среди пепла и развалин. — Ты слаб, — сказал он, голос звучал холодно и безжалостно, словно приговор. — Ты не нужен этому клану. — Но, быть может… ты будешь нужен миру, который я пытаюсь создать.

[СИСТЕМА: ГЕНДЗЮЦУ ЗАВЕРШЕНО] Психика: сильно потрясена Душевная целостность: трещины

Я рухнул на колени, всё тело поддавало предательской слабости. Дышал тяжело, каждый вдох давался с трудом, будто внутри что-то ломалось и тянуло вниз. Итачи стоял надо мной, как властелин этой тёмной сцены, смотрел сверху вниз, оценивая, взвешивая. — Слабый, — повторил он, — бесполезный. — Ты можешь жить, — его голос стал чуть мягче, — если найдёшь в себе силы… ненавидеть. Он повернулся и ушёл, растворяясь в тени, словно призрак, оставив меня наедине с болью и горечью.

[СИСТЕМА: СЦЕНА ПОДТВЕРЖДЕНА]

Я пришёл в себя. Всё ещё в той же комнате. Лежал на полу — весь в поту, тело дрожало, словно после бега на пределе сил. Сердце билось бешено, как у белки на энергетиках, не давая ни минуты покоя. Во рту — вкус пепла, горький и вязкий. В голове — гулкое эхо пережитого кошмара. В душе — будто раскопки, как будто кто-то взялся рыть там, где раньше была тишина.

[СИСТЕМА: СОСТОЯНИЕ ПОСЛЕ ГЕНДЗЮЦУ] Ментальный урон: значительный Стабильность: 5/10 Эмоции: вина, страх, жалость и непреодолимое желание вернуться обратно в матрицу — туда, где всё казалось проще.

Я попытался встать. Не смог. Лежал, словно выброшенный на берег уставший ниндзя, беспомощный и растерянный. — Это… это было хуже, чем в аниме… — выдохнул я сквозь дрожащие губы. — Намного хуже… В каноне всё было красиво — стильно, с музыкальным сопровождением, идеально выстроенные кадры и драматичный голос Итачи, который добавлял смысл и глубину. А в реальности? Звук мокрой плоти, запах крови, пронзительные крики детей, ужас и безысходность в глазах матери — всё это давило на меня с невероятной силой. Итачи не просто показывал сцены. Он заставлял меня переживать их заново. Будто в этом мире он решил: «Ах, не Саске? Ну тогда почувствуй всё по полной.» Я закрыл глаза, пытаясь сбежать, но снова и снова видел её лицо — матери, медленно падающей, словно в замедленной съёмке, как будто тонущей в воде. — Чёрт… я ведь знал, что будет… — Я знал сюжет, сцены, диалоги, мемы… Но никто не предупредил, каково это — видеть смерть изнутри. Чувство вины сжирало меня изнутри. Я не был тем, кто умер. Я не тот, кого Итачи пощадил из-за какой-то любви или жалости. Я просто… случился. Ненужный. Лишний. Он не дал мне жить. Он просто не захотел меня убивать. — А это, знаете ли, совсем другое ощущение.

[СИСТЕМА: САРКАЗМ В РЕЖИМЕ ВЫЖИВАНИЯ] Уровень выживания: +5% Бонус: «Опрокинутый мир» — ты больше не просто зритель.

Я медленно сел. Каждое движение отзывалось болью — в спине, в мышцах, в душе. Даже воображаемые коты, которых у меня никогда не было, скреблись по внутренним стенкам сознания, как будто пытались сбежать от увиденного. — Ну и кто тут, — прохрипел я, — думал, что попадание в Наруто — это весело?.. Пауза. Тишина. Комната молчала, как будто согласна. — Ладно, — сказал я тише. — Я выжил. И если уж я остался... значит, это кому-то нужно. Или, по крайней мере, теперь это на мне. Месть? Нет. Ненависть? Уже некуда складывать. Она выливается за края. Цель? Изменить. Хоть что-то. Хоть кому-то.

[СИСТЕМА: ФЛАГ СЮЖЕТНОГО РЕШЕНИЯ УСТАНОВЛЕН] Новый курс: «Не повтори это снова» Примечание: ты всё ещё на минималках. Но теперь — с настоящей мотивацией.

Я с трудом поднялся. Саске всё ещё спал. Ничего не знал. А я знал слишком много. Я вернулся. Комната встретила меня почти полной тишиной — той самой тишиной, в которой ещё не раздавался крик, ещё не звучали мучительные вопросы. Пока не было ни «почему?», ни «за что?». Всё было словно в подвешенном состоянии, будто время задержалось в ожидании. Саске спал. Он лежал на том же боку, что и раньше, ровно так же спокойно и спокойно дышал, будто мир за дверью не раскололся на тысячи осколков, словно разбитое зеркало. Как будто всё осталось на своих местах — и внутри, и снаружи. Я медленно закрыл дверь за собой, стараясь не издавать ни звука. Осторожно, как будто любое движение может разбудить покой, хрупкий и ненадёжный. Я опустился на край футонной постели, чувствуя, как пальцы дрожат — но не от холода. Это была другая дрожь, оттого, что я видел, что я знал, что я сделал. Тяжесть воспоминаний и осознание последствий давили на грудь, словно камень, который невозможно сбросить. Я лег. Закрыл глаза, пытаясь заглушить весь этот шум внутри. Погрузиться в тишину, которая пока ещё была, и удержать её как можно дольше. На улице уже светало. Сквозь окно пробивался бледный, тусклый свет — такого цвета обычно бывают стены в комнатах, где что-то пошло не так. Воздух был... неправильный. Как будто кто-то включил режим «тревожная тишина» и забыл выключить. Я просто сидел. На футоне. Рядом с ним. Смотрел. Саске ещё спал. Лицо расслабленное, дыхание ровное, руки под щекой — почти картина из рекламы "Жизнь в клане Учиха". Он не знал. Что уже остался один. Что мама не проверит его завтрак. Что отец не поправит полки со свитками. Что дом больше не дом. А просто коробка с пустыми именами. Протёр глаза. Сел. Зевнул, как будто вселенная не только что треснула по швам. — Угу… Изуна?.. У нас утро уже? — голос ещё совсем детский. Чистый. Без фильтров. Я не ответил сразу. Просто кивнул. Что я мог сказать? «Добро пожаловать в день, который сломает тебе жизнь»? Он встал, лениво потянулся, выдал сонную, настоящую улыбку. Такая улыбка бывает раз в жизни. Последний раз. — Щас, пойду, маму позову… — и вышел за дверь, шаркая тапками. Я не пошёл за ним. Я остался сидеть. Смотрел в стену. Слушал. Три шага… шесть… девять… Тишина. Такая, что звенит в ушах. А потом — Крик. — МАААААААААААААААААМАААААААААААААААААА!!! — ПАПА!!! Живой. Без фальши. Без стилистики. Без “эффекта”. Просто крик. Такой, что воздух вокруг сразу стал тяжелее. Как будто сама комната вдохнула горе. Я встал. Не спеша. Ровно. Как будто и правда был частью этой сцены. Не персонажем — наблюдателем. Вышел в коридор. Он стоял на коленях. В крови. В её запахе. В том, что невозможно объяснить ни шестилетнему, ни сорокалетнему. На лице — разлом. В глазах — паника, боль и… пустота. Он не плакал. Ещё нет. Слёзы приходят позже, когда мозг отказывается понимать. Он посмотрел на меня. — Изуна… т-то… они… т-то… они… Он не мог говорить. Он умирал, по чуть-чуть, в каждую секунду молчания. Я подошёл. Опустился рядом. Не обнял — он бы оттолкнул. Ещё слишком рано для прикосновений. Но уже поздно для слов. — Я знаю, — сказал я. — Я… уже знаю. Он не ответил. Только сжался. Опустил лицо в ладони. Плечи тряслись. Он не Учиха. Он ребёнок. И я… Я остался. Я почувствовал это резко. Как ожог изнутри. Внезапный, внутренний. Как будто кто-то ткнул мне в душу чем-то горячим, и оно вспыхнуло в ответ. Жжение — в правом глазу. В левом. Не больно, но остро. Как осознание, от которого не отмахнёшься. Мир дёрнулся. Потом — сфокусировался. Взгляд стал резче. Цвета — глубже. Линии — идеально чёткие. Как будто кто-то снял с глаз пелену, и теперь видно не только что, но и почему. А ещё — как именно всё рушится. И вместе с этим:

[СИСТЕМА: АКТИВАЦИЯ ДОГЕНЕТИЧЕСКОЙ СПОСОБНОСТИ] Шаринган пробуждён — 2 томоэ Причина: эмоциональная перегрузка. Прямая привязка к близкому человеку. Новый уровень восприятия активен.

Я моргнул. Зрачки ещё горели красным. Глаза не плакали — но будто вспоминали, как это делается. И в этот момент — дверь распахнулась. Четверо АНБУ. Без слов. Без стука. Движения — точные, слаженные, как у хищников, работающих в паре уже много лет. Один сразу — к Саске. Медленно, как будто боялся его сломать прикосновением. Проверил дыхание, пульс, взгляд. Остальные — замерли. Они увидели меня. И замерли. Даже в масках видно было: они считали угрозу. Поза изменилась. Не враждебно — но настороженно. Я понял: они увидели глаза. Мои глаза. Не истекающий кровью. Не активированный в битве. Он просто был. Горел. Работал. Слишком спокойно. Слишком осознанно для ребёнка. И тут за ними вошёл он. Сарутоби Хирузен. Мантия Хокаге. Посох. Никакой доброй улыбки. Только усталость. И тяжесть. Та, что появляется, когда ты трижды видел, как рушится мир — и перестал его спасать. Он скользнул взглядом по комнате. По Саске. По телу кого-то взрослого в коридоре. На мне — остановился. Надолго. Глаза — будто копались. Не просто смотрели, а искали подтверждение. Чего? Что я не должен был выжить? Он молчал. А потом — почти с удивлением: — Вы... живы? Я кивнул. Больше ничего не сказал. Не хотел. Не должен. Хирузен прошёл мимо АНБУ. Склонился рядом с Саске. Тот всё ещё сидел на коленях. Руки дрожали. Хирузен положил ладонь ему на плечо. Мягко, по-отцовски. Говорил что-то негромко. Успокаивающе. Слишком убедительно. Голосом. Мимикой. Каждым жестом. Он умел так. Он знал, как вызывать доверие. Он знает, кто виновен. Он знает, почему это произошло. Он — молчал. Но я… Я тоже. — Мы позаботимся о вас, — произнёс он, повернувшись ко мне.

Он выпрямился. Жестом подозвал АНБУ. — Сопроводите их в госпиталь. Пусть отдохнут. Мы... всё выясним позже. Я кивнул. Шаринган медленно погас. Сам. Без приказа. Как будто тоже понимал — пора. Но взгляд остался прежним. Прямым. Без страха. Без желания угодить. Только — наблюдение. И это пугало их больше, чем если бы я закричал.

***

Прошёл целый день. Время словно растекалось между стенами больницы, где шёпоты за дверями казались громче любых криков. Врачебные улыбки — эти холодные, профессиональные маски — не скрывали правды. Все знали, что случилось. Но никто не осмеливался вслух произнести «почему». Учиха мертвы. Всё. Один — виновен. Один — выжил. И ещё один… «ещё один». Этот «ещё один» — я. Дверь неожиданно открылась. Вошёл он. Хирузен Сарутоби. Старик, чьи глаза словно прожили не одну войну, где каждая потеря оставила глубокий шрам. Он вошёл спокойно, без охраны — просто «дедушка Хокаге», кажется, старый знакомый и опора для всех. Но я помню, каким он был тогда, когда Итачи делал свою «работу». Он взглянул на меня и на Саске. На нас — как на груду разбитого стекла, из которого кто-то ещё может попытаться собрать целое. Или оставить разбитым навсегда. — Как ты себя чувствуешь, Изуна? — его голос был ровным, но за ним проскальзывала усталость и скрытая забота. — Тихо, — ответил я, стараясь не показать, как внутри всё горит и трещит по швам. — Очень сильно. Он слегка хмыкнул, нахмурил брови, как человек, которому больно, но он не может себе позволить сломаться. В его глазах мелькнуло участие. Но не покаяние. Ни капли вины. Он думал, что я ничего не знаю. Он был уверен — я всего лишь пострадавший. Обычный мальчик, сломленный обстоятельствами. Слишком молчаливый, слишком спокойный, но не знающий правды. Я кивнул ему, стараясь не выдать и тени эмоций. — Мы сделаем всё возможное, чтобы восстановить ваш быт, — произнёс он, его голос звучал как обещание. — Спасибо, Хокаге-сама, — тихо ответил я. Он кивнул и, не оборачиваясь, вышел из комнаты. Он ушёл, уверенный, что сделал всё, что мог. Что оставил «выжившего мальчика» со сломанным сердцем и горем. Но не знал, что оставил сознательного свидетеля. Того, кто помнит всё. Пусть так и думает. Я медленно закрыл за ним дверь, слыша, как она тихо защёлкнула — словно последний звук покоя в этом хаосе.

[СИСТЕМА: ПОДТВЕРЖДЕНО] Вы скрыли знание. Система считает это стратегическим решением. Молчание — ваш самый ценный актив. Пока не придёт нужный момент.

Я опустился на холодный пол, чувствуя, как от него исходит хлад, который как будто помогает держаться на плаву. Рядом сидел Саске. Он не смотрел на меня. Его взгляд был пустым и застывшим, будто он устал искать опору в мире, который уже рухнул для нас обоих.