Восход солнца на два пальца

Надо мною, Кроме твоего взгляда, Не властно лезвие ни одного ножа.

Спорить они начинают в итоге из-за полной ерунды: из-за ступеньки за барной стойкой. До этого они единодушно выбрали дизайн торшеров и цвет виниловых сидушек для барных стульев, сошлись на том, что обойдутся без вин в алкогольном ассортименте, и Сэм совершенно не возражал, когда Дин заявил, что на их столиках не будет никаких скатертей, уж тем более, пошло-клетчатых. Даже если ему собственноручно придется постоянно по новой покрывать дерево лаком. А на ступеньке — пожалуйста, спотыкаются. — Дин. Дин старательно делает вид, что не замечает, как Сэм показательно постукивает носком ботинка по полу, кривит губы и, сложив руки на груди, тарабанит пальцами себе по плечу. Он такой предсказуемый и наигранный в своем гневе, что Дин не понимает, каким образом он до сих пор позволяет себе вестись на это. — Вряд ли сработает, Сэмми. Срабатывает ведь на самом деле, чуть-чуть. Дин прикусывает щеку, чтобы не ляпнуть ничего лишнего, что-то, например, о том, что, бог с ним, будет Сэму и ступенька, и сам он пусть складывает из зубочисток и цветной бумаги эти идиотские зонтики для коктейлей, если ему так неймется. Это дело принципа вообще-то. Сэм настаивает на том, что ступенька быть должна, он хочет сделать все правильно и как полагается, потому что это Сэм. И аргументы, что в нем, черт возьми, и без того почти шесть с половиной футов роста, куда еще выше, разбиваются об истинно винчестерское упрямство. Оно не раз удерживало сваи мирские, да и его самого тоже, но в данном случае Дин назвал бы его ослиным. Впрочем, так он и делает. — Ступенька, Сэмми, — как можно более терпеливо говорит он спустя пять минут бессодержательных полушутливых переругиваний — он ведь тоже отрабатывает положенную роль от и до, — а Сэм уже нахохлился, как замерзший воробей, — нужна для того, чтобы бармен слегка возвышался над клиентами за барной стойкой, понимаешь? Чтобы они видели в нем своего рода опору, воспринимали как маяк во тьме, к которому можно прибиться в шторм. Тонкая игра психологии. И просто-напросто рациональный подход — с высоты куда легче заметить летящий в пьяную морду чей-то кулак. А если ты встанешь еще и на ступеньку, Сэм, ты… угрожающе нависнешь над этими бедолагами, как гребаный йети. Им придется задирать головы, чтобы взглянуть тебе в лицо. Еще сильнее, чем обычно, я имею в виду. Сэм молча смотрит на него сквозь фирменный лисий прищур, слегка закаменев подбородком, и Дин прямо-таки ощущает волны маленького стремительно зарождающегося внутри него торнадо имени его. Кончики пальцев начинает покалывать, а губы предательски разъезжаются в стороны. Дин спешно хватается за влажное вафельное полотенце и, не глядя, тянется к ближайшему бокалу, который буквально только что прекратил натирать до противного скрипа. — Ладно, — наконец, отвечает Сэм, мягко растягивая гласные. Дин ни капли не обманывается, вот совсем нет. Потому что слишком уж влегкую Сэм сдал позиции. — Обойдемся без ступеньки. Но будет музыка ветра, на входе. Ты повесишь, а я подержу стремянку. Или не подержу, это зависит от твоего поведения. Оно не очень-то похоже на ультиматум. Потому что им и не является, и вообще, его развели на спор, как малолетку, Дин в этом убеждается еще раз, когда будто по движению рычажка на старом проекторе взгляд Сэма молниеносно из непреклонного перетекает в лукавый, и вечная морщинка на лбу разглаживается. Его брови все еще в ожидании вздернуты к месту, где у него когда-то давным-давно заканчивалась челка, и у Дина перед глазами вдруг подергивается картинка того времени, рассыпается, как излишне пропитанные коржи «Красного бархата», который Сэм умудрился как-то впихнуть в него в одной из забегаловок на окраине Алабамы. — Не знаю насчет стремянки… — пожимает плечами Дин; в горле давит, словно кто-то накачивает воздушный шарик изнутри. — Но ты определенно будешь в это время таращиться на мою задницу. — Много чести, — тщательно выдержанная будничность в голосе Сэма режет по ушам, как самая фальшивая нота. Тут Дина-то и отпускает. Он швыряет в брата полотенце, Сэм без каких-либо усилий уворачивается, и момент, в общем-то, отыгран. Дин провожает Сэма взглядом, прежде чем он исчезает в подсобке. Она в дальнейшем превратится в склад и, наверное, наполовину свалку, потому что Дин, сам не зная зачем, уже притащил туда раскладушку и пару гантелей. А Сэм повесил большую картину с морем, которая по всем законам жанра должна унести их однажды в страну, где выпивать разрешено уже с малолетства, — королевские привилегии, все дела. Дин смотрит на то и дело мелькающую в проеме широкую спину в красно-черной клетке, и вот оно, снова, бьет под дых: новое-старое чувство дома. Хотя ведь все здесь иначе: поскрипывают деревянные половицы под ногами, и сладко пахнет дубом, можно открыть окно, а потом с утра вышвыривать за крылья налетевших мотыльков, и красноватое, теплое марево — свет неона — тут несет чувство покоя. Суть в том, что Сэм в любых декорациях остается Сэмом, — в своих растянутых рубашках, изредка сучащимся по утрам, его. На самом деле Дину хочется окликнуть его, вернуть обратно и сказать многое: про то, что ему не стоит беспокоиться, это точно не про них, не будет даже малейшей вероятности того, что им суждено увязнуть в однотонном быту, как в гудроне; и редкие, вынужденные споры про то, чья очередь менять пивные кеги или выкидывать пустые бутылки, не станут единственным глотком воздуха на поверхности. Что даже если и случится невозможное — они же Винчестеры, в конце концов, — и эта Сэмова музыка ветра ни разу не зазвенит от удара дверью, Дина это устроит: непрестанно сидеть на крыльце, до рези в глазах вглядываясь в исчезающие на краю горизонта черные нитки высоковольтных линий, и ладонью чувствовать прохладу конденсата, а всем собой — что Сэм больше никуда не денется; что Сэм и не захочет никогда деться от него куда-то. Что их самих, как и всегда, будет более чем достаточно. Дин возвращает на стойку бокал для виски и мысленно повторяет название: олд фешен, так вроде назвал его Сэм. И, нет, он не выпендривался, а изучал за них двоих матчасть, пересказывая ее потом только как он умеет, так, чтобы Дин заслушивался: более захватывающе, чем все эти истории со спасительной линией перемены даты для успешного завершения кругосветок, или про ботинком раздавленную бабочку и сдвиг парадигм. Дин за это позволял ему улечься головой к себе на колени, прочесывал пальцами длинные спутанные ветром лохмы и слушал, прикрыв глаза; и в такие моменты он знал, что оно точно не будет сложнее, чем когда-то было вызубрить экзорцизм или папин дневник, или стать убийцей: научиться ловко удерживать пальцами стрейнер при переливании коктейля в бокал и вообще разобраться в этих дурацких названиях нужных им теперь прибамбасов. — Ох, черт, — вдруг мученически тянет Сэм из подсобки, выдергивая из сети мыслей. Дин одними губами произносит то, что он сейчас скажет. Ну, какой раз уже, в самом деле. — Макфлай снова выкопал всю сальвинию. Дин закатывает глаза, хоть Сэм его и не видит сейчас. Кто вообще сказал, что с рыбками управиться проще, чем с кем-то еще? Сэм не раз повторял, что у Марти темперамент Дина, оттого и все проблемы. Дин, естественно, придерживался противоположного мнения. — Я собираюсь устанавливать охладители, поэтому давай там без меня. Скептическое хмыканье Сэма звучит слишком громко даже через стенку. Дин кивает сам себе и начинает медитативно катать бокал по стойке туда-сюда. Сэм чем-то грохочет, очень шумно и очень демонстративно. Дин только накануне перетащил туда пустые канистры. — Ты все еще не простил мне то, что он сожрал Немо! — орет Сэм, будто Дин и без того мог бы его не услышать. — Не тебе, а ему. И сколько раз повторять — его звали Нео! Прекращай уже делать вид, что ты меня тогда не расслышал. Бедный чувак увяз в матрице кишок, отдай, наконец, должное его памяти. Дин улавливает неразборчивое бормотание, но решает промолчать про гребаных макроподов и их повадки. Ну, у Сэма тоже проскальзывали косяки: он имел виртуозные навыки в поиске нужных заклинаний или способов замочить ту или иную тварь, в самопожертвовании или в том, как быть самым прекрасным, невыносимым, самым важным для Дина существом, но вот с совместимостью рыбок в аквариуме просчитался. В итоге их бедный первенец оказался проглочен спустя три часа подселения к нему нового соседа. Ладно. Дин опрокинет сегодня стаканчик во славу его. Тем более, что еще пять ящиков с выпивкой разбирать. Сэма к этому делу он не подпустит — бутылки на полки при всем желании не расставишь по фэн-шую, тут дело в удобстве подачи. И немного в том — ладно, в основном, и к черту такую чушь, как барменские правила, — что Дину хочется ближе к себе держать то, что ему дорого больше всего. Это и на виды алкоголя распространяется, а он — верен себе.

***

Не прекращая, льет, льет дождь, все небо затянуто грифельно-черными тучами, и у Сэма никак не получается избавиться от странного, непривычного еще чувства, что теперь погоду можно воспринимать как повод избежать дел и не будет в этом ничего смертельного. Покрасить оконные рамы он успеет и позже, ничего с ними не сделается. А вот Дин от въевшихся в самое нутро привычек избавляется неохотнее — все же лет, проведенных за охотой, в сухом остатке у него выходит больше. Он унесся куда-то с самого рассвета, наплевав на грозящий ливень, и ничего толком и не объяснил. Сэм как раз решает взяться за эскизы для меловых досок, на которых они придумали представить ассортимент, когда дверь распахивается, со стуком отскочив со стены. Он поднимает взгляд и первым, что видит, — огромную потрепанную, серую от пыли коробку, а потом уже Дина. — Помочь? Дин со старческим кряхтением медленно опускает коробку на пол. — Не, я сам. Сэм гасит невольную улыбку, когда Дин, не осознавая даже, отряхивается от капель дождя, как пес, капли летят во все стороны с рукавов куртки, волос. Сэм встает с барной табуретки и идет в подсобку за большим полотенцем. Когда он возвращается, вместо одной коробки на полу уже стоят две, а Дин, стянувший куртку, исполняет ритуальные танцы вокруг кофеварки. Сэм накидывает полотенце ему на плечи и втягивает носом запах сырой травы и дорожной пыли. Дин приподнимает уголок губ в выражении признательности и кивает в сторону лежащего на столе листка рядом с цветными карандашами. — Последние наброски? Разве не удобнее делать это сразу мелом на доске? У тебя лучше всего получается импровизировать. — Но это не делает меня художником. Дина по-прежнему сотрясает мелкая дрожь, и Сэм не выдерживает: придвигается ближе, почти вплотную, начинает быстро-быстро растирать спину ладонями и плотной махровой тканью. Дин издает тихий стон — то ли недовольный, то ли наоборот, но отодвинуться не пытается, и Сэм распознает это как разрешение продолжать. — Что ты притащил? Свалил куда-то, ни слова не сказал. Дин поворачивается в его руках, и глаза у него темнее, чем обычно, бутылочно-зеленые даже в свете неона. Сэм чувствует исходящую от него прохладу дождя и горячее заполошное дыхание на своем лице и весь покрывается мурашками, увязнув в этом контрасте ощущений. Сэм смутно думает, что не знает, где им достать ангостуру и малиновое пюре для коктейлей, не знает, выгорит ли у них вообще что-то с баром, но в одном он не сомневается — в том, что близость Дина, и такая в том числе, нараспашку, обнаженная, никогда не перестанет быть для него откровением. Дин в ответ на одну лишь секунду прижимается своим лбом к его и выдыхает: — Я, Сэм, притащил тысячи миль, что мы прошли. — И сразу добавляет, конечно же, не может не добавить: — Ну и кучу грязи на пол. Сэм со смешком чуть отталкивает Дина от себя. — Иди вытирай. Только тогда получишь свой кофе.

***

Кофе Дин получает. Без пенки, черный, в огромной кружке с потертой ручкой, все, как полагается. А в коробках, неизвестно откуда им принесенных, — он ни в какую не признается, — куча пестрых, цветных автомобильных номеров из разных штатов. Многие сильно погнуты, и сразу после ужина Дин, широко расставив ноги во все еще не высохших джинсах, усаживается прямо на пол посреди бара и принимается распрямлять их молотком. Сэм мостится с ним рядом, но не притрагивается, просто смотрит. Некоторые из номеров явно были сделаны на заказ: Сэм замечает аэроплан и сарай с ветряком на желто-зеленом знаке Огайо, зажженный маяк с именем Рэнкина, смотрителя, на номере Миссисипи, закат и карнегию — у Аризоны. Честно говоря, ему не хочется знать, откуда Дин их припер, пусть хранит свои секреты по усовершенствованию бизнес-плана при себе. Честно говоря, ему просто очень нравится идея Дина инкрустировать ими барную стойку. — Гавайских нет, — констатирует, не спрашивает, Сэм. Дин бросает на него почти оскорбленный взгляд, и у Сэма сводит в груди от неожиданного приступа глубокой нежности — как пламенем костра обожгло. — Вопрос в достоверности, а не в стиле, — чересчур высоким голосом парирует Дин. Его все еще до смешного легко поддеть в некоторых вещах, и Сэм не собирается чувствовать себя виноватым за то, что время от времени он будет пользоваться этим преимуществом. Он тянется к одному из номеров, тому, который Дин только что выпрямил, — это Техас, «штат Одинокой звезды» — медленно прослеживает пальцами выпуклый рельеф. Выбитые буквы и цифры ощущаются грубыми и отчего-то теплыми, как старые шрамы на спине Дина, как его собственные. Дин, перед тем как отложить очередной номер в сторону, тоже мягко проводит ладонью по поверхности — Сэм улавливает это краем зрения, — и выглядит он странно задумчивым. Сэм сдвигается, позволяет их плечам соприкоснуться, и очертания желтой разделительной полосы тают перед глазами. Что-то в этом есть — в своеобразных цветных иллюстрациях к истории. В самом, самом начале такое осталось, Сэм уже и не помнит толком о тех временах, словно и не с ними случалось такое вовсе, — когда уходящие мили под колесами были о пересеченных границах рядом с указателями, или о сожженном бензине, о длине прокрученной кассетной пленки, и почти ни о чем больше.

***

— Аляскинский трубопровод? И что общего у канадского виски с нефтью Штатов? Триста двадцать восьмая страница — но откровение, как познать искусство смешивать то, что в здравом уме ему никогда раньше и не взбрело бы в голову смешивать, все так же недосягаемо. И это лишь о сочетании слов в наименованиях, не о составах вовсе. Десятки самых идиотских названий для коктейлей, которые только можно придумать, отдают привкусом приближающейся мигрени. А от некоторых, вкупе с цветными картинками, его начинает мутить до тошноты. Ему недолго кажется, что «Ирландская автомобильная бомба» — самое страшное, что может произойти. Дальше как по накатанной: названия-оговорки по Фрейду, мутировавшие животные, всяческие части тела — грязные, бархатные, влажные, боже; коктейли, имитирующие плесень, мокроту курильщика, раковую опухоль или чью-то сперму. Впрочем, один плюс Дин для себя выводит: появись у него желание запатентовать какой-то свой вид коктейля, он при всех своих способностях не сможет вывести Сэма из себя искрометной показательной глупостью предложенного названия. Все придумали до него. Более чем. И, кажется, в принципе любое произнесенное слово или фразу можно счесть за коктейль, включая ругательства, признания в любви, четырнадцать видов оргазмов и шесть видов минетов. Кое-что из этого, пожалуй, пригодится. — Дерьмо на траве… Так, айриш-крима в нашем холодильнике не будет, понял? Безволосый пупок… о, и волосатый… И как, скажи мне, наличие водки влияет на… ладно, забыли. Голая ж… нет, ну это просто примитивно. Кровавый тамп… Да ну на хер! — Дин со стоном отталкивает книгу от себя, и она с коротким жалобным «вж-ж-жи» проезжает по стойке около фута и останавливается. — Хватит, все. Я повторюсь: никаких гребаных коктейлей в нашем баре не будет. Только виски, только крафтовое пиво — лучшее, что придумало человечество. Без извращений. Не нужно полоскать ими рот или сосать салфетку перед тем, как выпить, никакого сока из консервы с тунцом или теплого майонеза в составе. Черт, меня сейчас вырвет. Правый уголок губ Сэма предательски подрагивает, но больше он ничем не выдает, что бормотание Дина о разнообразии коктейлей его хоть сколько-то впечатлило. Он что, читал уже эту книгу и не сказал ему? Впрочем, глупый вопрос. Чтобы Сэм — и не читал. Только когда успел? — Без извращений? «Гилпин Фэмили» ты тоже отнесешь к категории «великолепных идей человечества»? — Что за «Гилпин»? Сэм ухмыляется, как хренов Гринч, и Дин кристально ясно понимает, что следующая фраза ему вообще не понравится. — Твой обожаемый виски. Только основной ингредиент — не солод, а моча престарелых диабетиков. — Сэм, блядь! Сэм лукаво подмигивает. Очень хочется приготовить и дать ему попробовать что-то из ранее перечисленного. — Ладно! Ладно, — Дин делает глубокий вдох через нос, успокаивая взбунтовавшийся желудок. — Мы — приверженцы классики, да? Это сработает. Но у меня назрел один вопрос: с ребятами, которые это придумывали, все было в порядке? Хотя нет, два вопроса. Какого черта коктейль «Двойной зомби» несет в себе угрозы больше, чем то, что действительно может высосать твои мозги? — Ну, так оно и есть, если подумать, — бормочет Сэм и снова утыкается взглядом в свою книгу. Дин приглядывается к обложке. Название сэмовой книжки звучит менее безумно, чем то, что только что читал он. «Код коктейля», и авторы ему, как ни странно, знакомы: основатели знаменитого Death & Co. Наглухо закрытое пространство, один на один с коктейлями-убийцами. Он загорелся сгонять в этот бар еще перед Адом, чтобы узнать, как ощущается на языке текила вперемешку с мескалем, но Сэм любезно рассказал ему про червячка Хуанито на дне бутылки, расписал в красках, и, в общем-то, Дин решил: где они, птицы необычайно высокого полета, а где Манхэттен. — Знаешь, что говорил Фицджеральд? — Сэм трогает самым кончиком языка указательный палец — занимает долю секунды, но Дин все равно замечает — и цепляет им страничку. — Гарт, что ли? Или ты про того чувака из аниме с суперсилой использовать свое бабло вместо виагры? Дин закусывает костяшки, чтобы ненароком себя не выдать. Но Сэм ограничивается лишь тем, что закатывает глаза. — «Сначала ты пьешь спиртное, потом спиртное пьет спиртное, а затем спиртное пьет тебя». Не могу сказать, что это ушло слишком далеко от правды. — Господи, какая патетика. И это говорит мне один из владельцев места силы и цирроза печени. Хочешь, придумаем свои правила? — Дин тянется через стойку и подтягивает книгу обратно к себе. Перелистывает наугад несколько страниц и вчитывается в строки на мелованной бумаге. — Ладно. Что ж. Девчачьи коктейли. Думаю, я переживу это. Сэм бросает на него угрюмый взгляд. Дин решает, что лучшей тактикой будет притвориться, что он ничего не замечает. Срабатывает время от времени. — О! Как совпало. Раз уж зашла речь о Фицджеральдах, кем бы они ни были, коктейлем-первооткрывателем станет… «Белая леди». Что тут у нас? Джаз и свинг в истории, всего три составляющих и категория «Незабываемые». Судя по тому, что пишут, его и пятилетка приготовить сможет. Давай-давай, настало время практики. Он сползает с барного стула и потягивается. Сэм резво тянется ущипнуть его за оголившийся бок, но Дин успевает увернуться. — Так, нам нужны… джин, лимон и Трипл-сек. И лед еще. Ты же наколол льда? — В морозильнике. И вообще-то это ты должен был сделать. Сэм встает рядом и ловко выуживает поочередно шейкер, джиггер и разделочную доску. Не прошло и века, как у Дина язык и мысли перестали заплетаться на всех наименованиях. Так что он не может удержаться от того, чтобы похвастаться приобретенным умением. Сэм так забавно бесится, все еще. — Нет! Только не сквизер! Выкинь его ко всем чертям. Где ты его взял? Бинго, Дин добивается желаемого эффекта: Сэм от неожиданности чуть не роняет себе на ногу упомянутую «цитрусодавку». Главное добавить в голос чуть драматических ноток — работает все так же, как с приготовлением коктейлей, в теории: один вроде бы незаметный, незначительный ингредиент, а послевкусие остается совсем иное. — Не говори, что не читал. Для того чтобы избавить коктейль от горечи эфирных масел, рекомендуется выжимать цитрусы руками. Чувак, что бы сказал Папа Хем? Ты испортил бы его любимый коктейль. Сэм бросает в сторону двери быстрый взгляд, словно сейчас в нее действительно войдет призрак Хемингуэя с простреленным подбородком — из него на пол будет капать дайкири — и начнет грозить муками сахарного диабета при отсутствии должного ухода за лаймом в его коктейле. — Папа Хем сказал бы, что жестоко напился абсентом прошлой ночью и делал трюки с ножом, и больше всего всем понравилось, когда он угодил им в пианино на сцене, — Сэм демонстративно кидает инструмент в мусорное ведро. — Никого не напоминает, а? Знаешь, для человека, который практически плакал, когда изучил большинство составов, а потом орал мне, что, цитирую: «не собирается растрачивать нормальный, годный виски на такое количество радужных коктейлей с радужными зонтиками», ты что-то чересчур вошел в раж. Дин замахивается на него лимоном, а Сэм и бровью не ведет. Не моргает даже. — Ну, мы можем оставить в ассортименте только «Ширли Темпл», если тебе полегчает, — продолжает Сэм. Дину хотелось бы знать, как согнать с его лица раздражающее стервозное выражение легкого превосходства. — Но… — Заткнись. Гейзеры лучше на горлышки надень. Они вроде в ящике справа от тебя валялись. Сэм падает на стул, который отвечает стариковским кряхтением. В горле горит, будто он наглотался горькой морской воды, сердце скачет галопом. Сэм шумно вдыхает, набирая полную грудь живого абрикосового духа, и тихо зовет Дина. Хватит барахтаться в одиночку, подобное никогда не кончалось добром. …Это оказывается совсем просто — в технике, по крайней мере. И не особо пугают в использовании все эти штуки с экзотическими названиями, когда доходит до дела. Ну, оно всегда так у них было. Так же, как и предугадывать движения, понимать с полувзгляда, без слов, ощущать на подсознательном уровне — отлаженный, бесперебойный механизм, не раз выручавший. В барменском искусстве оно срабатывает, как и в искусстве выживать: наверняка. Они не разучились, да и вряд ли смогут когда-нибудь. Это вбито куда-то очень глубоко, это так же просто и нужно, как дыхание, как называть друг друга по имени. И оно чрезвычайно далеко от того, чтобы Дин хоть на миг почувствовал себя девчонкой. — А ты уверен, что столько Трипл Сека не перебор? Черт, Дин ждал этого. Он отправляет в свою мысленную копилку сотню баксов и пытается не подпустить в голос уж слишком много ехидства. — Сэм. Это выдержка из рецептов официальных коктейлей Международной ассоциации барменов. Сэм продолжает смотреть на рецепт с подозрением, склонившись над книгой в три погибели. Ступеньку он еще сюда хотел приделать, умник. Резко, неожиданно пробегает легкой щекоткой по подушечкам пальцев — и в груди тоже, и Дин, не успев удержать себя, протягивает руку, быстрым движением заводит за ухо упавшую на глаза прядь. Слишком отросли. Когда Сэм стригся в последний раз?.. Странно, он никак не может вспомнить. — И что? — Сэм скептически поджимает губы. — В Библии тоже много чего понаписано. Но не про то, что Михаил уважал британские кепочки, а у Бога мозоли на пальцах от печатной машинки и что от родства с членом его отделяют лишь две буквы. Ну вот смотри, по той же аналогии, вот в этом, — Сэм тыкает пальцем в соседнюю страницу, но Дин не утруждает себя даже опустить взгляд, — разве не получился бы вкус тоньше, если гренадина… — Сэм. Сэмми! И — да! — Сэм, наконец, поднимает на него глаза; они горят у него, ярко, неистово, словно перед войной, словно перед тем, как перевернуть мир, чтобы Дин в нем остался. Это страшно — и завораживает, всегда завораживает. Но, черт возьми, самый первый коктейль, а у Сэма в голове уже кружатся всяческие диаграммы и таблицы. Для него это наука, а не искусство, он точно не посрамит наследие Джерри Томаса. Можно было и не предполагать чего-то иного: в конце концов, на счету Сэма значились, наверное, десятки зелий, и редко какое из них имело заготовленную безошибочную дозировку ингредиентов. Он был профи в этом деле, чувствовал свыше и вряд ли растерял навыки. Но Дин, если честно, пока не особенно готов к экспериментам. Поэтому он говорит: — Когда-нибудь ты создашь совершенно новый коктейль и назовешь его «Тоскующий вендиго» или «Сногсшибательный Дин», но давай пока обойдемся без самодеятельности? Мы, кроме кофе, еще ничего даже и не намешивали. На тебе лимон, режь. У него отлегает от сердца — потому что Сэм улыбается. Лет сто назад он обиделся бы, ушел в себя, было когда-то такое время. Дин скучает по нему: по этому времени, по такому Сэму — и одновременно совсем нет. Он не успевает даже полностью погрузиться в процесс, а коктейль уже готов; он взял на себя основное — отмерял и взбивал, Сэм отфильтровывал. На следующем, они пока еще не решили, какой это будет, они поменяются. Какое-то время они молча смотрят на бокал для мартини с повисшей долькой лимона на краешке. Внутри клокочет чувство давно забытое, похожее на пузырьки от шампанского, и Дин не выдерживает: закусив губу, аккуратно, чтобы не расплескать, придвигает коктейль к Сэму. — «Белая леди» для моей леди. Он ждет взрыва, он готов к нему как никогда, но с размахом обманывается. Сэм, сощурившись, презрительно берет бокал: двумя пальцами за тонкую ножку — и, не сводя с него стального взгляда, в один глоток уничтожает их первое творение. Размеренно сглатывает — кадык плавно перекатывается по шее — и ставит бокал обратно на стол медленно, с ювелирно выверенной аккуратностью. Так пламя спички обманчиво невесомо целует кончик фитиля. Не то чтобы Дин когда-то пасовал перед лицом опасности. — Эй! Я же не попробовал, хоть я не… Он читал, что в коктейле должна присутствовать элегантная кислинка. Ничего такого и в помине нет. Или они что-то запороли — всего-то три ингредиента, черт возьми, проще не придумаешь, — или он старательней пытается распробовать то, что и так уже знает лучше всего; или просто Сэм снова втихомолку таскал ежевику из холодильника. Дин ставит на что-то из последнего.

***

Сэм чертыхается, когда мел снова крошится в пальцах. Ладони от пястья до кончиков пальцев вымазаны в разноцветном: красном, желтом, синем. У него и лицо, наверное, выглядит ничуть не лучше, хотя Дин, мельтешащий туда-сюда то с большущим пирографом в руках, то с какими-то невзрачными ящичками, в которых что-то бренчало, ни слова ему не говорил, не поддразнивал даже. — Рисовать идеально ровные окружности пентаграмм было проще, а? — над самым ухом негромко спрашивает Дин. Сэм от неожиданности вздрагивает, и ладонь с зажатым в ней зеленым мелом соскальзывает по гладкой черной поверхности, вырисовывая толстую дрожащую линию. Сэм рычит, плотно сжав губы. Дин, чертов кошак. — И енохианский алфавит кровью, — Сэм поводит плечом. Получающийся результат его не то чтобы устраивает, да совсем не устраивает, сказать по правде. Руки действительно привыкли рисовать годами заученное: сигилы, гептады, пентакли, и сейчас со стараниями выведенные очертания бокалов видятся ему излишне кривыми, а рукописный шрифт — нечитаемым. Сэм со злостью стирает влажной тряпкой нечаянную полосу. По той же самой причине, из-за которой он уже неизвестно какой час мучается над меловыми вывесками, пять их небольших восьмиугольных столиков не накрыты скатертями, даже хлопковыми, одна из стен — из красного кирпича, а торчащие из стойки «кобры» для крафтового пива напоминают рычаги переключения передач; уж как-то Дин умудрился это устроить. Им хотелось, чтобы все выглядело как можно более естественно, и потому не будет и бумажных, пахнущих типографской краской, барных карт. А большие разрисованные-расписанные наименованиями доски над баром — будут. Сэм и сам уже не рад, что вызвался их сделать. Долька лайма, нанизанная на край бокала, очень смахивает на спицевое колесо. Дин плюхается позади, припаивается плотно грудью и, устроив подбородок на плече, тянет руку к желтому мелку. — Помочь? — он повторяет его же недавнюю реплику. — Мы зеркалим сцену из «Привидения»? — вопросом на вопрос отвечает Сэм. — Дин, я же шире тебя в плечах. Дин в отместку поворачивает голову и вдавливает подбородок в изгиб шеи: ему и правда неудобно так, но не признается ведь. Это не больно, ничуть, но Сэм ворчит для проформы. Дин перекатывает мелок в ладони туда-сюда, пачкая кожу ярко-солнечным, как «Парадайз», для приготовления которого они накануне затарили холодильник апельсиновым соком, и ничем не касается его больше, лишь грудью спины. Слишком мало, слишком много — по обыкновению. — Точно, — Дин задевает носом мочку уха, мягко трогает губами скулу, — вот чего нам не хватает. Я обязательно найду музыкальный автомат. Сэм, не глядя, чувствует его многообещающую улыбку. — Я буду первым, кто начнет в каждый коктейль наливать святую воду, если услышу из джук-бокса Медли и Хэтфилда, — хмыкает он, оторвавшись от вырисовывания кубиков льда в стакане виски. Да, снова никак не получается удержаться. — И ты попробуешь их все. Даже «Кузнечик». Помнишь его отвратный состав? — Я не смотрел «Теорию большого взрыва». Тому ботану он нравился вроде, да? Не смотрел, как же. — Но меня-то слушал? Я перед кем распинаюсь каждый раз? То, что я согласился взяться за… — Как-то раз в бар заходит кузнечик и прыгает на барную стойку, — едва слышно выдыхает Дин ему в шею, не прекращая терзать мелок в руке. Сэм следит за этим, как загипнотизированный, теряет голос моментально. Его продирает мурашками сверху донизу, и мутится в голове похлеще, чем от трех видов бренди, которые они недавно дегустировали. — Бармен говорит: «Мы тут пьем коктейль, названный в честь тебя». А кузнечик отвечает: «Вы пьете коктейль под названием Карл?». — Это совсем не смешной анекдот, Дин. Это и не анекдот вовсе, — замечает Сэм. Мелок в собственной ладони слегка подрагивает, и напалмом прожигает чувство, будто ему снова жгучие, сводящие предвкушением кости семнадцать. А эти чертовы вывески сами себя не нарисуют. Ему хотелось бы поскорее закончить с набросками. — Знаю, — отвечает Дин уже нормальным голосом: он чувствует его с полутона, что ли. Дин медленно поднимается на ноги, напоследок мазнув ладонью ему по затылку. Сэм перехватывает ее и на секунду крепко сжимает в своей. Дин понимает все, конечно, не может не понять. Ведь и про картину в подсобке, на которой, иногда кажется, вода становится серой и смятой, как старая оберточная бумага, он промолчал. — Ты смотрел на эти доски так, будто вот-вот вцепишься в них зубами. У тебя вообще-то отлично получается. — Ты и в прошлый раз так сказал, когда в «Секс на дороге» я перелил водки вдвое больше, чем кюрасао. — Ну, могу сказать, что это был очень жаркий секс. Ладно, рисуй дальше. Я тоже займусь кое-какими художествами. Есть идея. — Мы не страховались, так что будь добр, не спали тут все к чертовой матери. — Брось, тебе понравится. Сэм наблюдает, как Дин берется за пирограф и поднимается по стремянке. Футболка натягивается на его спине и плечах, обозначая напряженные мышцы, когда он принимается за работу. Сэм откуда-то уже знает наверняка, что он делает, но все равно, когда инициалы постепенно проявляются под рукой Дина, у него вдруг остро давит в грудине, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Буквы куда больше, чем те, что увековечены на приборной панели Импалы и на столе в Бункере, — каждая размером почти в двадцать дюймов, — их нельзя не заметить еще со входа. Дин выжигает последнюю точку почти до черноты. И поворачивается к нему не сразу, грозясь навернуться со стремянки, но его взгляд Сэм прочитывает однозначно. Как бы не так. И дело тут не в сентиментальности, совсем. Как и не в стиле. Но если Дину так хочется, Сэм все же уступит ему немного. По верху одной из досок еще остается достаточно места, чтобы вывести мелом, с акцентом на первых буквах, примитивную маркетинговую фразу: «Save Water. Drink Whiskey». Не то чтобы Дин, последнее время взявший в привычку зажимать меж губ незажженную сигарету, расслаивает общепонятные смыслы чуть более изящно.

***

На полках не окажется ни одного сорта вина, так они решили: они не ценители, да и… специфика не та. Кроме одной-единственной бутылки. Это уже была инициатива Сэма, и все они смогут слегка посторониться, сказал он, Джим, и Джек, и Джеймесон, и Джонни, и Капитан Морган, в конце концов; и что им точно не помешает, так это хорошая компания Дугласа Сполдинга, хотя бы и трех месяцев выдержки. — Где мы возьмем пресс? — интересуется Дин. Просто чтобы узнать, что Сэм на это ответит. Он не спрашивает «и кто будет это пить?», или «кто потащит мешок сахара?», или «откуда я знаю, кто такой Дуглас Сполдинг?». Потому что у Сэма глаза большие и блестят, как тогда, когда он занял первое место в олимпиаде по астрономии, и куда им до него, этим рано или поздно погибающим небесным телам. — Обойдемся керамическим ножом. Сэм сует ему корзину в руки и первым выходит за дверь. Поле совсем рядом, в полумиле за задним двором, окруженное редким подлеском с трех сторон. Колючки не цепляются за джинсовую ткань, но вот рукава рубашки, когда они продираются через кустарник и высокую траву, мгновенно покрываются мелким бисером семян сорняков. В детстве это его неимоверно бесило, а сейчас Дин думает лишь о том, как Сэм, придвинувшись близко-близко, будет помогать ему сдирать их с одежды и бурчать что-то занудное себе под нос. Сэм идет впереди, и Дин невольно зависает на том, как забавно завиваются его волосы на самых кончиках, на том, как он едва слышно мурлычет невнятный, а может, ему и вовсе не знакомый мотив, хотя это не должно его обмануть, ни капли. Рука Сэма все так же крепко и уверенно, как и годы, годы назад, и еще вчера, сжимает нож, а шаг — не сбивается с тропы, изуродованной торчащими корнями и кочками. — Сколько нам нужно? — Не меньше ста штук. На одного. — Черт, Сэм, потом же от них хрен руки отмоешь, — Дин произносит это самым своим противным голосом. Сэм не ведется. — И сок еще этот... — Латекс, — бросает Сэм через плечо. — А? — Молочко одуванчиков. Латекс, так называется. Эмульсия. Дин теряет дар речи. По-прежнему с таким же ярким и сильным удивлением, какого не мог проявить отец даже в их детстве, когда, например, шестилетний Сэм притопал на кухню, забрался к нему на колени и заявил, что ламаркизм — чушь собачья, потому что, если бы в животных было вбито стремление к усовершенствованию, Ричмонд, ретривер Кларков, давно уже отгрыз бы постоянно лупящую его руку. Так и сказал. — И все-то ты знаешь… И это прекрасная вещь в своем постоянстве. Хоть Сэм оставляет реплику без ответа, мимолетом проскакивает неуместная, непонятная мысль о том, что не такая уж она была у него и загадочная, история, у Бена Баттона, ведь не может быть так, что от одной брошенной фразы Сэм внезапно стал выглядеть так, словно разом сбросил с себя минимум лет десять? Когда-то давно Дин делал с ним такое только в противоположном направлении. Оно снится ему все еще временами в кошмарах. Когда Сэм вдруг резко, без слов, падает на колени, как подкошенный, прямо перед ним, дыхание перехватывает в глотке и вздох не проходит сквозь стиснутое горло, пока он не замечает, что Сэм уже быстрыми, скупыми движениями срезает желтые соцветия и бросает их в корзину. Дину интересно, что же он видит перед собой, потому что поле — незнакомое, не похожее ни на какое другое, и совсем-совсем желтое. Но он не спрашивает. Их воспоминания потом смешаются в одно, в бутылках, ведь в этом вся суть, если он правильно понял Сэма? Сэм и его высшие материи и запрятанные, как конфетти в хлопушку, смыслы… Только вот как быть с тем, что горечи в вине и без того может хватить: это же чертовы одуванчики. Вздохнув, он опускается рядом, и уже после первого сорванного растения все ладони перемазаны горьким соком молодых цветов, который не перебивает их сладковатый запах. — Мы как раз откроемся к тому моменту, как вино настоится, — подает голос Сэм. Он у него неожиданно звонкий и проникает прямо до самых костей. — Знаешь, кому это будет важно? — Что? Сэм выдерживает паузу, какое-то время слышны только мягкие щелчки отрывающихся от трубчатых полых стеблей соцветий: Сэм плюнул на нож и начал рвать их руками. — Получить, ну, лето в бокале. Нашему первому клиенту, ему это будет нужно. Чувствую, понимаешь. Кинув в корзину охапку цветов, Дин отбрасывает нож в сторону и валится спиной на траву рядом с корзиной, через мгновение тепло прижатого к нему боком Сэма присоединяется в ворохе окружающих его чертовски потрясающих ощущений. Которые теперь, когда есть кому разобраться и без их обязательного участия, можно замечать намного чаще и впитывать глубже. И все так же не воспринимать их как надлежащее. Он прикусывает за щекой слова о том, что ничто не изменит в нем того, что он все еще приверженец скучных устоев, и нет ничего, с чем бы не справился бокал старого, доброго виски. Потому что ему сейчас совсем не хочется спорить. И потому что Сэм редко когда ошибается. В постулатах аквариумистики разве что.

***

Дин все же притаскивает музыкальный автомат, верный своему слову. Облицованный пластиком, с большими разноцветными кнопками и никелированными рычажками — классика прямиком из сороковых. Сэм такие встречал в очень редких барах, в тех, в которые забредали не столько за выпивкой, сколько за забытым вкусом своей буйной джазовой, ничуть не постыдной молодости. Что-то схожее, видимо, кроется и в замыслах Дина. Сэм никак понять не может, как брат, буквально оды слагающий вай-фаю и бесконечным возможностям Интернета, мог променять их на огромную коробку виниловых пластинок. Автомат, конечно же, работает с перебоями, но странное дело: Дин совсем не злится и вроде бы даже получает удовольствие, посреди ночи копаясь во внутренностях джук-бокса. А потом до первых лучей солнца они сидят на барной стойке, взгромоздившись на нее с ногами. Прижавшись друг к другу спинами, слушают сборник Джимми Хендрикса и потягивают приготовленный Сэмом на пробу «Сазерак» — на языке тает подзабытый вкус лекарств, крови и выламывающего страха за жизнь брата. Время от времени автомат начинает хрипеть и давиться гитарными рифами, выплевывая белый шум и что-то смахивающее на тихие низкочастотные стоны, и тогда Дин сползает со стойки и шлепает к нему босыми ногами. Сэму неизвестно, что он там такое делает, да и не особо интересно, по правде говоря. Захватывает вот просто — смотреть, но это всегда срабатывает, и всегда Дин возвращается к нему под музыку. Это, кажется, что-то из разряда неискоренимого. А после, Сэм и понять не успевает, рядом с музыкальным появляется еще один автомат, игровой. Не орет он лишь потому, что он в пух и прах разносит Дина в «Донки Конг», набрав большее количество пройденных без потерь уровней. Оказывается, быть круче Дина хоть в каком-то виде игр… ну, круто. Дин почему-то донельзя рад этому раскладу — ни черта он не поддавался, ну нет же — и лишь комментирует, что «такой заднице, которую разработчики пририсовали Марио, позавидовала бы и эта, как ее, Ники Минаж. Да даже я завидую». — Но вот Пакману, — Сэм честно пытается удержаться от ядовитой подколки, но это выше его сил, — завидовать тебе точно не стоит. — Пакман тут при чем? — деловито вопрошает Дин, вид у него уже донельзя подозрительный. Сэма это не останавливает, ему не стыдно от того, что теперь праведный гнев брата имеет для него сладковатый, терпкий привкус. Как карибский ром. — При том, что вы одного поля ягоды. Что он убегает от привидений, жрет что ни попадя и ни черта не толстеет при этом, что ты. Дин не разговаривает с ним очень долго. Но не отводит в сторону взгляда ни на миг, пока Сэм, растянувшись на животе на полу, старательно разрисовывает ассортиментные вывески. Он потратил на них много времени, две коробки с разноцветными мелками и все свои художественные способности вместе с воображением, но результат его, пожалуй, более чем устраивает. Дин и того в восторге, хоть явно и не показывает. Сэм, подглядывая за ним тайком, думает, что сумел подобрать правильные оттенки для рисунков, но правильные слова, чтобы рассказать, как при определенном освещении цвет его, Дина, глаз немного напоминает настоявшийся мохито, — не сможет.

***

Дверь распахивается бесшумно. Под потолком переливчато звякают посеребренные пентаграммки — они свое дело знают. Это смешно, а может, как раз и совсем наоборот, но первая реакция Дина кроется в стремлении схватить сорок пятый, нашедший свое законное место на одной из пивных кег. Этой привычке слишком много лет и ран, чтобы он мог от нее так просто избавиться; да и Сэм на эту тему помалкивает. Следующим порывом становится мимолетное трусливое желание нырнуть под барную стойку и уже после — запоздало — заявить, что они еще не открылись. Они ведь действительно еще не открылись. Но у Сэма, что замер чуть позади, глаза, полные решимости и странного отчаяния. Стоит Дину встретиться с ним взглядом — это отчаяние тает, как сахар в чае, а губы трогает легкая улыбка. У Дина такие его улыбки давно выбиты на подкорке в иерархическом порядке, эта — пункт «все в порядке», подпункт «я знаю, ты видишь, что я вру». Так Дин и понимает: они в деле. И этот молодой высокий парень в растянутом худи и потертых мешковатых джинсах — вряд ли предельный уровень сложности, так ведь? — Вы работаете? — парень в несколько широких шагов доходит до барной стойки. Дин ждет, что он сверкнет однобокой стоваттной улыбкой, навалится локтем на столешницу и скажет, должен сказать: «Эй, где виски в моей кружке, капитан Фаррелл?», и тогда все будет чересчур просто: в выборе фраз, алкоголя и правильных пауз между словами. Но тот неуверенно, неуклюже замирает, точно бросив на полпути какое-то движение, и смотрит он так, что даже если бы Дин и собирался дать отрицательный ответ, то тут же передумал бы. Дин выпрямляет спину и улыбается. — Добро пожаловать. Непривычные слова соскальзывают с языка неожиданно куда легче, чем «Exorcizamus te…». И их достаточно, чтобы парень без дальнейших церемоний уселся на барный стул. На соседний он аккуратно пристраивает небольшой рюкзак. И тут же весь как-то сжимается, словно стараясь укрыться от пронизывающего ветра. Или стать как можно менее заметным. Даже в тусклом освещении Дин запросто подмечает столь же потрепанный, как и его одежда, вид, и темные полукружия под глазами, и бледноватый цвет кожи, и то, как он нервно натягивает на ладони рукава своего безразмерного худи. Дин шлет к чертям собачьим барменский этикет, вышвыривает из головы заученное «в баре можно беседовать только с выпивкой», и, возможно, они и погорят на этом. Но ему не требуется специальной подготовки, чтобы слету определить, кто приходит влить, а кто излить, в первую очередь. Этот парень вообще держал в руках что-нибудь покрепче «Будвайзера»? Не похоже. Сэм молча исчезает в подсобке; мысль, как же он мог знать, теряется как совершенно неважная, будучи аксиомой, железобетонным фактом, не требующим и подспудного желания задавать вопросы. — Студент, а? Дин упирается одной рукой в стойку, скрывая ладонью липкий круг от бокала. Вчера была его очередь драить все поверхности, но Сэм, по-турецки рассевшись на полу, собирал солнце из желтых трубочек для коктейля, и это казалось куда важнее. — Что, так очевидно? — парень усмехается краешком губ. Он чуть расслабляется и перестает, наконец, теребить рукава. — Ну, я профи, малыш, — Дин выдает лучшую из своих улыбок, ту самую, на сто ватт. — И вот что скажу: тебе бы поспать, парень, а не по барам шляться. На этих барных стульях, к сожалению, не хватает спинок. А то можно было бы совместить. Тот вдруг окидывает его веселым, шальным взглядом, и его лицо проясняется. — Ты очень странный бармен, ты в курсе? Я даже промолчу о том, что ты звучишь как очень занудный старикан. Я пришел делать тебе внеплановую выручку, а ты отправляешь меня в кроватку. Или это такое новое направление клиентоориентированности? Туше. Смех клокочет в горле, на выходе маскируясь в кашель. Потому что и правда — что на него нашло? Либо сентиментальность, либо профнепригодность. Сэм наверняка поставил бы на первое. Который очень вовремя возвращается из подсобки с запылившейся зеленой бутылкой, избавляя от отсутствующего ответа. Быстро откупоривает ее, и Дин не глядя подсовывает ему под руку высокий стакан. Черт, он снова забыл название. — Держи, — Сэм наполняет его на четверть и пододвигает первому посетителю. — За счет заведения. — Что это? — тот низко склоняется над стаканом, чуть ли не носом в него залезает, и насколько это выглядит нелепо, настолько же и мило. — Немного ощущений лета и каникул тебе не помешают, — негромко говорит Сэм, почти что ласково. — Это… вино. Попробуй, не бойся. Паренек отпивает крошечным опасливым глотком, наклоняя стакан под углом, но не поднимая его. Дин закусывает губу, чтобы не ляпнуть ничего лишнего, что-то о том, как можно было настолько промахнуться мимо библиотеки, или спросить, двадцать-то хоть ему стукнуло? Парень пробует налитое едва-едва — и почти что растекается по барной стойке, как колышки подрезают. Дину мерещится, что даже синяки под его глазами чуть выцвели. Отчего-то хочется отвернуться, как будто он подглядывает за чем-то сокровенным, не предназначенным для чужих взглядов. Цветочно-медовый, сладкий запах щекочет ноздри. — Ну, как? — все таким же мягким, как сияние золотистой жидкости в стакане, голосом интересуется Сэм. Дин не знает, не помнит его таким. Тот вместо ответа поднимает стакан и делает еще пару глотков, больших, жадных на сей раз, словно вот-вот отберут, так родниковую воду в жаркий полдень хлебают. И нет никакой возможности сослаться на крепость алкоголя, когда Дину вдруг чудятся блеснувшие в самых уголках глаз слезы. — Спасибо, — сипло говорит мальчишка. Большим пальцем он гладит стакан кругами по верхней кромке, кажется, совершенно бездумно. — Да. Это он. Прекрасный вкус сданных, наконец, чертовых экзаменов. Дин, закусив губу, кидает на брата мимолетный взгляд — но улыбка у Сэма снова совсем другая, не о смехе и не о дурацкой шутке, она неожиданно открытая, уязвимая, словно он, как никто другой, понимает то, что Дин осознать не в состоянии. Ну, так оно и есть, если подумать, он помнит о бессонных ночах иначе, и адреналин в них приправлен только запахом пороха и бензина. — Вряд ли слаще, чем после них дорога домой, — сам не зная зачем, Дин говорит о том, о чем понятия не имеет, и осекается — Сэм ожидаемо толкает его локтем в бок. Навязчивая мысль появляется и ускользает, когда парень снова съеживается внутри своего худи, но это миг, едва уловимый. — Точно. Отведи меня домой. Дину кажется, что он ослышался. — Что? Мальчишка с кривой усмешкой кивком указывает ему за спину, и взгляд у него престранный. Дин оборачивается и тогда осознает, на что он смотрит: меловую доску с ассортиментом, ту единственную из трех, что Сэм еще немного не доделал. Дин прислонил ее к стене, выжидая, пока к Сэму не вернется его пресловутое вдохновение. Такова была официальная версия. По факту же Сэму неожиданно больше понравилось каталогизировать имеющийся у них алкоголь, чем рисовать. — «Отведи меня домой», я ведь правильно прочитал? Малиновое пюре и… и… имбирный эль. Куда уж слаще. Можно попробовать. — Я приготовлю, — говорит Сэм. Дин даже не думает возражать: честно говоря, он настолько растерян странным поворотом разговора, что не сразу соображает, что был сделан заказ и что от него, по всем правилам, вроде как требуется ввернуть колкое, необидное замечание об отстойных вкусовых предпочтениях зашивающихся в край студентов. Тем более что следующая робкая фраза также выбивает его из колеи. — Можно… можно один лист базилика не в коктейль, а дать мне? Дин не успевает среагировать, а Сэм уже молча протягивает парню один лист зелени. Вопрос гаснет на языке, когда тот наклоняется к своему рюкзаку и до конца расстегивает чуть приоткрытый передний кармашек. Он выставляет вперед ладонь, и — Дин не верит своим глазам — из кармана боязливо высовывается серо-рыжая мышь. — Иди-ка сюда… Давай, не бойся. Подергивая усами — черт, Дин думал, что такое только в мультиках бывает, — мышь осматривается по сторонам и только после этого вскарабкивается на подставленную ладонь. — Мистер Джинглс? — Дин не удерживается, а Сэм слишком занят, чтобы снова пихнуть его локтем. Хотя на ногу он все-таки ему наступает. — Может, и миссис, — мальчишка издает веселый смешок. — Нет. Его — или ее, я не знаю, честно говоря, — никак не зовут. Она просто… ну, есть. Вытащил из мышеловки. Указательным пальцем он гладит мышку по спинке; та спокойно и доверчиво прогуливается по его ладони, словно это ее законное место, и не пытается сорваться вниз. А потом усаживается на задние лапки и, неловко схватив протянутый лист базилика, вгрызается в него. — Только вот… — Он поднимает ладонь выше и подносит мышь поближе к ним с Сэмом. — Часть ее осталась там. Дин приглядывается внимательнее и только теперь замечает, что у нее нет одной передней лапки. — Отсутствие конечности не мешает ей носиться по общежитиям и пугать девчонок, — парень смотрит на мышь, а видит, похоже, что-то другое. — Но не так, как прежде. Вопрос «зачем?» гаснет в зародыше. Дин невпопад думает, что, если так окажется каждый раз, первый бокал всегда нужен будет для него самого. Парнишка допивает вино, а затем не спеша потягивает коктейль, который Сэм приготовил, — и ни разу не морщится: либо из вежливости, либо Сэм слишком быстро становится крутым барменом. Может быть, Дин немного тоже — потому что он слушает, слушает и задает только те вопросы, которые не требуют никаких ответов; а ведь когда-то ему нужно было, и умел он делать прямо противоположное. Парень рассказывает о всяком из будто бы другого, незнакомого мира, рассказывает как старым знакомым: про то, как его мышь, когда ест фундук, смешно обтачивает его со всех сторон; про то, как в Блэк-Роке в первый день сентября после заката сжигают огромную деревянную статую человека и это не то зрелище, ради которого стоит тратиться на автобус и что-то, что можно будет там обменять на еду; о том, что даже в секонд-хенде теперь все непозволительно дорого. Дин не знает, сколько времени проходит: в конце концов, суть лонг-дринков как раз в этом. Их самый первый клиент уходит, забыв попрощаться, но оставив после себя пару бокалов, надкусанный лист базилика, пятидолларовую купюру и несколько монет, а еще — необъяснимое саднящее чувство незавершенности. Музыка ветра вновь издает тихую трель. Дин зависает на движении нитей с нанизанными на них бусинами и звездчатыми многоугольниками. Стоит моргнуть, под веками черной вспышкой отпечатывается долька заходящего солнца, мелькнувшего на секунду перед тем, как дверь закрылась. И вытянутый силуэт, четкий, как трафаретная обводка. — Она ведь сумела бы научиться проделывать все эти трюки с катушкой. Даже без одной лапки, — бездумно бормочет Дин себе под нос. Он берет стакан, еще пахнущий вином, и сует его под кран. Руки сводит от ледяной воды, никак не получается настроить. Сэм возникает рядом с ним совсем бесшумно, перехватывает из рук стакан. У него очень твердое и, в контраст, теплое плечо, горячее даже. — Не сумела бы. Ты ведь еще не понял, да, — оставив стакан в сторону, тихо говорит он, и это не вопрос. Дин смотрит на него, на такого вдруг уставшего и потрепанного, как старый газетный лист. Если бы они знали, кого ждать. Если бы он знал. Сэм ставит в мойку бокал из-под коктейля и возвращается обратно к стойке. Сцапывает с нее одну из оставленных монет и запихивает ее в узкую щель музыкального автомата. Он долго там копошится что-то, щелкает кнопками, и Дину кажется, что автомат в ответ сипит помехами, в которые втискивается эхо невнятных, зажеванных слов. Чистый, пронзительный звук бьет неожиданно и наотмашь. Дин вздрагивает и, задев локтем, роняет только что вымытый бокал. Звон бьющегося стекла совсем ему не слышен. И, конечно, он вспарывает пальцы, собирая потом непослушными руками осколки, — Сэма он к ним не подпускает. После они много молчат об этом.

***

Когда Дин узнает о существовании слова «флейринг», Сэм понимает: все. Но сдаваться просто так он не собирается и подходит к этому делу серьезно. Прячет все бутылки, кроме виски, — Дин не осквернит никакой из них, ни за что и никогда; посуду, которая может стать номинантом на участие в жонглировании, спешно и бездумно заливает банановым сиропом. И понимает уже позже, что Дину достаточно вымыть всего несколько бокалов из всех, чтобы осуществить задуманное. Так что, естественно, он моет их потом сам, а Дин в это время скалится из-за стойки, напрашиваясь на шапку из пены. Алкоголь Дину для дела и вовсе не нужен: он выуживает из мусорного ведра пустую бутылку из-под бренди и наливает в нее воды из аквариума, который он перетащил, наконец, из подсобки в зал. Марти, как и Сэм, оскорблен этим варварством до глубины души. Доводы, что Дин может ненароком уронить себе на голову бутылку, также бесполезны, так что в итоге Сэм переворачивает на двери табличку на «Закрыто» и набирается терпения. В том, что оно ему еще как понадобится, он убеждается, когда Дин начинает изучать способы «красивого налива» с фразы: — Знаешь, что говорит старая барменская поговорка? Чем выше струя, тем круче бармен. — Сам придумал? — Пока ты спал. Вдохновляешь. — Понять бы только, оскорбляет это меня или льстит. И вот в чем штука. Сэм не знает, дело ли в простом везении или опыте охотника — но ни одна из бутылок, ни один бокал не разбиваются, пока Дин всячески ими фокусничает. Как и все остальное, у него получается так, словно он был рожден для этого: крутит бокалы на ладони восьмеркой, меж пальцев за ножку, перебрасывает бутылки из руки в руку, зажимая предплечьями; или за голову с обратным хватом. Окей, Сэм слегка залипает на этой игре — и игре мускулов, потому что Дин проворачивает свои трюки, вырядившись в белую тесноватую ему в плечах футболку и черный кожаный фартук. Сэму было бы интересно знать, где он его достал. Но не признается же, как и не признался раньше в том, где ухитрился раздобыть пару бутылок «Смеющегося Сэма», российского американского пэйл-эля. Которые потом гордо ему презентовал, перевязанными красным бантом, в бумажном пакете. Этикетку с ковбоем Сэм, кстати, до сих пор использует как закладку в одной из книг. Дин, хитрый лис, секретные приемы знает. Сэму нравится скрытая в нем грация, о которой никто, глядя со стороны, не смог бы и предположить. Изящность и кажущаяся простота движений, честно говоря, привлекают не меньше, даже несмотря на то, что Дин проделывает все еще довольно неуверенно. Это красиво, без преувеличения. И черта с два Дин будет так клеить женский пол к барной стойке. Стоит прояснить этот момент. Потом. — И для чего все это? Дин? Дин улыбается, лучики морщин бегут от глаз к вискам, каким-то образом делая его одновременно старше и младше. И, сказать по правде, Сэм заранее знает его ответ. — Вот чтобы увидеть этот самый взгляд. И Дин на самом деле ни разу больше не поднимает бутылку или бокал кроме как затем, чтобы налить и протянуть кому-то выпивку. Этот азарт, по-детски чистый, наивный какой-то и в корне искренний, он остается только для Сэма. Собрать в горсть и закупорить.

***

Солнце едва взошло, а Дин был уже на взводе. Так что Сэм на заднем дворе сажает цветы. Такая прекрасная в своем безумии норма. Под короткие ногти забилась земля, и на то, чтобы ее вычистить, он потратит не меньше времени, чем потратил на то, чтобы ее туда вогнать: пока вскапывал клумбу. Да куда больше, пожалуй. Они вполне могли бы участвовать в конкурсах на самое быстрое выкапывание могил, какие уж тут клумбы. Рядом кучей свалены зеленые стеклянные бутылки из-под пива: позже он окаймит ими эту клумбу, вкопав в землю по периметру. Дин бурчал что-то об отстойном влиянии на него «Нации уютных домиков», но примерно таскал бутылки во двор, предварительно отмывая их от горького запаха. Сэм вытирает пот со лба грязной ладонью и, поморщившись, поднимается с корточек: ноги затекли и гудят от беспрерывного сидения в одном положении. В окне мелькает слегка смазанный силуэт: Дин, с накинутым на плечо полотенцем, гоняет от барной стойки к столикам и обратно. Не то чтобы он упахивается, как загнанная лошадь, он справится и в одиночку; пока дороги мало кого сюда приводят. А может, дело совсем не в дорогах. И уж точно не в отсутствии вывески. Сэм и не задается этими вопросами, он — сажает чертовы амаранты. Кроваво-бурые пушистые метелки, наверное, неплохо будут сочетаться с бутылочной зеленью, и еще они высокие — их будет видно издалека, даже через ограду. У них это всегда было видно издалека — кто-то отворачивался, кто-то заставлял себя смотреть, как на светило, но никто не посмел бы поверить в иное. Если Дину захочется, а ему захочется, Сэм уверен, он позже покопается в книгах. И потом ничего ему не скажет, но обязательно засушит соцветия, чтобы развесить их по углам, как полынь. И они не станут говорить об этом — незачем. Все уже… — Там пусто? Сэм, вздрогнув, оборачивается. Человека, стоящего за забором, как будто долго волокли по дороге, привязав к бамперу: пыльная куртка, заляпанная бурой грязью и чем-то похожим на болотную тину, волосы, видно, давно не мытые, жирно блестят на солнце, но страшно только его лицо — впалое и словно исхлестанное ветками; одна из царапин свежая, сочится сукровицей. И глаза, они у него как у осатаневшего забитого зверя. — Да. Да, это для… — Сэм осекается. — Но в баре тебе нальют что угодно на выбор, заходи. Человек мотает головой. Сэм непонятно к чему думает, что он похож на гепарда, затаившегося в кустах, и одновременно похож на того, кто был им пойман. Похож на того, кто вот-вот сорвется с места и кинется прочь. Или на него. — От меня смердит. Нет времени. Нужно… быстро, — односложно отвечает тот, почти по слогам, пальцами цепляясь за штакетник, как за последнюю опору. Сэм порывается подойти, но передумывает, не сделав и шага, — по глазам видит, что не позволят. Этот прохожий чертовски странный, и он пугает тем, что вытаскивает на поверхность, казалось, с таким трудом затонувшее, покрытое тонким илом исцеления. Он кренится вперед, наваливаясь на забор. Сэм мог бы принять его за пьяницу, если очень сильно захотел бы. Он хочет, на самом-то деле. Между ними не меньше двадцати футов, но знакомый запах — разложения, крови, бойни — бьет в ноздри, как нашатырь. — Может… может, поищешь? — болезненное ожидание в голосе прохожего отражает точно такое же на его лице. Неожиданно Сэм чувствует нестерпимую, тупую потребность, чтобы в одной из бутылок осталась вода, чтобы Дин оставил что-то на дне, отмывая их. Он чувствует необъяснимую потребность не давать отрицательного ответа, почти такую же, как тогда, когда Дин всю дорогу обратно до Стэнфорда одними глазами спрашивал, останется ли он с ним. Сэм будто видит себя со стороны: как подходит к бутылкам и поднимает одну из них, опрокидывая горлышком вниз. — Ничего нет, — говорит он. — Если не хочешь заходить в бар, подожди, я принесу тебе чего-нибудь. Ты что… Хлопает задняя дверь. Сэм, не договорив, оглядывается через плечо: вбитый рефлекс принимать курс на Дина, где бы он ни находился. Его брат стоит на крыльце, зажав в одной руке бутылку с минералкой, в другой — больше чем наполовину заполненный чем-то бокал, судя по цвету, виски. С его плеча по-прежнему свисает влажное полотенце, низ футболки мокрый, а волосы растрепаны, как со сна, но внутри, Сэм чувствует, он сейчас подобен «Б-52»: то ли вспыхнет сам, то ли разорвет кого-то к чертовой матери. — Навынос мы тоже работаем, — ослепительно улыбается Дин. И Сэм ни на йоту ему не верит. Внутри ворочается что-то скользкое, холодное, неуловимое. Это третий его раз, и только теперь он начинает понимать, как оно ощущается и почему Дин выглядел таким растерянным. Дин спускается с крыльца, прямой, как палка, и, осторожно обогнув вскопанную клумбу, через забор протягивает прохожему открытую минералку. Тот хватает бутылку и опустошает ее в несколько глотков. Но стакан с виски берет с такой осторожностью, словно Дин по меньшей мере налил ему туда оригинальный «Май Тай» за полторы тысячи долларов. Они перебрасываются несколькими фразами — Сэм не слышит ни одной. Он смотрит на раскинутые на траве бутылки, как они поблескивают на солнце, и не к месту вспоминает нагревшиеся разноцветные стекляшки из детства, которые они с Дином, обернув фольгой, вместе с запиской закопали в песке у озера в Нью-Мексико, название которого Сэм никогда уже и не вспомнит. Как и содержание записки. Вроде там было что-то с «всегда». Может быть, если придать клумбе форму звезды и расставить бутылки в два ряда… да нет, и заморачиваться не стоит. Эхо схожих мыслей, только постыдных, виноватых, давно уже забытых и прощенных самому себе благодаря Дину в том числе, вдруг бьет по вискам и проваливается куда-то в подреберье льдистым ощущением. Оно исчезает, когда Дин возвращается и крепко сжимает его плечо уверенными пальцами. Он близко, так близко, что тихие вздохи щекочут шею, напоминая об этом. Не смотря на него, Сэм молча раскрывает ладонь, и Дин, помешкав, вкладывает в нее запачканную, покоцанную монету. Когда Сэм поднимает глаза, на линии горизонта не остается и черной точки. А Дин, затерявшись среди кровавых соцветий неумирающей любви, голыми руками выкапывает из земли последние сорняки.

***

Дин без предупреждения швыряет в Сэма шарик для пинг-понга, и Сэм его ловит — конечно же, не глядя. На вопросительно вздернутые брови Дин вскидывает вверх руки с зажатыми между пальцами тремя хайболами в каждой. — И что это? — Время игры, — Дин выдает ему заранее заготовленный ответ. Брови Сэма взлетают еще выше, но Дин нисколько не впечатлен. — Сэм, кто из нас учился в колледже, позволь спросить? Прошло время, когда тебе нужно было притворяться большим пай-мальчиком, чем ты есть на самом деле. У Сэма на лице медленно появляется сложное выражение, Дин его просто обожает. Не так уж и часто у него получается выбить у Сэма почву из-под ног пониманием того, что он не понимает ни слова из сказанного Дином. Ну, Дин обожает его ровно до тех пор, пока Сэм, как и всегда, не добирается до сути, и оно по традиции не переходит в мягкую раздраженную снисходительность. — Бирпонг? Ты серьезно? Дин ставит на стойку бокалы и наклоняется за остальными. По шесть на каждого будет достаточно. — Надоело смотреть, как ты почти выпрыгиваешь из ботинок всякий раз, как звякают эти твои бубенцы, — он отвечает не сразу, тихое признание дается не так-то просто. Сэм, наверное, никогда не свыкнется с тем, что Дин замечает почти все, что Сэму хотелось бы от него скрыть. Все самое важное. — Я думал, тебе всегда больше нравилась «Правда или действие». И то, что Дин не слышит в голосе Сэма и толики сарказма, то, как едва заметно обрывается конец последней фразы, говорит ему о том, что Сэм понял все и даже больше, о том, что он безмерно ему благодарен, лучше любых слов. Выпрямившись, он поочередно запускает хайболы к Сэму прямо по стойке на ее противоположный край. Тот ловко останавливает их ребром ладони за мгновение до того, как они соскользнули бы вниз. И он по-прежнему не сводит с него пронзительного взгляда, а Дин все так же беспомощен перед ним, как перед пулями, и ранен им, как ими же. — Есть что-то, чего ты еще обо мне не знаешь? — он говорит это, пожалуй, больше самому себе, чем брату. — Есть что-то, чего я для тебя еще не делал? Или ты? Смысл игры давно утерян, Сэм. И тем более смысл той, что не подразумевает обязательное наличие… алкоголя. Больше Сэм ничего не спрашивает. Он кладет на деревянную поверхность шарик для пинг-понга, окружив его бокалами, чтоб не укатился, и идет за табуретом — даже ему, чтобы достать до верхних полок, недостаточно одного лишь роста. В том и крылась суть, когда они обустраивали бар. Для этого должно было прийти время. Свои бутылки Дин уже приготовил. Он не смотрел на этикетки, не выбирал определенные — во всех них и так было только самое лучшее. Дин подходит к Сэмовой стороне стойки и наполняет все хайболы наполовину, все из разных бутылок. Он сделает что угодно, чтобы попасть шариком во все из шести бокалов, что угодно, чтобы Сэм, его бедный, чертовски уставший Сэм проиграл. Выпил до дна каждый. Чтобы он заново вспомнил.

***

Когда мотыльки живым ковром усыпают подоконники, Дин принимается убирать с полок все пустые бутылки. Сэм зачеркивает оставшуюся строчку в их каталоге. Они не считали, сколько их всего было.

***

Теперь ничего не придётся разгадывать, уже нет. Сэм напряжен, как одна из высоковольтных линий, протянутых в четверти мили за окном, разве что не искрит, а Дин чувствует, как медленно расползаются нитки, крепко им затянутые. Сэм так много времени на это потратил, так сильно себя изранил — как не случалось даже впервые, когда это была кожа под его трясущимися руками. Дин помалкивает, когда Сэм по второму кругу принимается намывать бокалы, шоты, стаканы, кружки — вообще все, что у них имеется. Он мог бы просто их разбить, оно уже не имеет никакого смысла, но если ему так легче, пусть. Дин молчит, когда Сэм враз превращается в намагниченного и его становится повсюду больше, чем обычно. Позволяет ему стереть невидимый след от ликера над своей бровью, и поправить загибающийся воротник, и лезть под руку, пока он снимает шланги у пивных кег. Это ни черта не помогает. Тогда Дин сгребает Сэма, усаживает на крыльцо и, впихнув ему в руку бутылку «Сьерры Невады», садится рядом, вжимается в него сверху донизу всем собой. И они ждут. Он приходит, когда солнце сползает к самому горизонту, и для того, кто вынужден время от времени опираться на трость, у него слишком легкая, торопливая походка. Дин понятия не имеет, каким его видит Сэм, а перед его глазами — страшные годы боли, непоколебимости и потерь, заключенные морщинами в одрябшей коже, запутавшиеся проседью в волосах, осевшие глубоко-глубоко во взгляде. Дин не заметил бы, если бы не знал, что искать. Они отодвигаются в сторону, освобождая место. Сэм, ему не знакомый, опускается медленно, неуклюже, кажется, вот-вот опрокинется, но Дин заставляет себя сидеть неподвижно. Он уже ничем ему не поможет. Сэм, его Сэм, — хотя так неправильно ведь? они оба его, всегда были — сжимает ладонь тисками и теперь уж точно никуда не отпустит. Они сидят молча очень долго, бок о бок, солнце успевает сесть и снова подняться на вершину небосвода, прежде чем Сэм неуверенно разбивает гудящую тишину: — И тут ты же должен спросить, не принести ли нам всем коктейль «Вампиро» или «Кровосос», — тихо говорит он, и чего в сказанном больше: отчаяния или дерзости — не разобрать. Но Дина прорывает махом, как плотину: он захлебывается внезапным надсадным смехом, будто плачем. Ему совсем не смешно, по правде говоря. — Я бы не стал это пить, — выдавливает он. — Я ненавижу томатный сок, ты же знаешь. Ананасовый тоже. И соус с анчоусами и репчатый лук в пойле куда более страшное богохульство, даже чем мешать виски с колой. У Сэма чуть дрожит рука, которой он его держит, и губы — тоже. — Я должен удивиться, что ты помнишь наизусть такое огромное количество составов? Это вопрос. — То, что ему на самом деле интересно, он всегда запоминал без затруднений, — как-то задумчиво произносит Сэм, которого Дин не знал. Дин вздрагивает: его голос звучит таким же, каким он его всегда помнил. Или просто он так слышит? Так все… запуталось. — Но, думаю, тут должно было быть другое, я прав? Он улыбается, в его улыбке нет ничего, кроме печали и безграничной преданности. Дин не может назвать это по-другому даже про себя — тогда останутся одни мысли о разбитом сердце, и на сей раз им будет не название коктейля. Смотреть на это он тоже не может, поэтому отводит взгляд. Но на лице его Сэма, как в зеркале, точно такие же эмоции. Если бы Дин хоть на секунду мог забыть о той боли, которую ему причинил. — Нет, — говорит Сэм, фыркнув. Он чуть расслабляется — Дин чувствует своей ладонью в его хватке. — И да. Но первым условием, которое я поставил, когда проштудировал коктейльный бестиарий, было, что, если он хоть раз пошутит про «Ржавый гвоздь», молочные коктейли будут единственным, что ему когда-либо придется пить. Вечность на молоке — не то, с чем Дин мог бы смириться. И я выкинул нужный ликер, чтобы он не смог его приготовить. Дин умалчивает о том, что то, что Сэм тогда говорил ему, было больше похоже на мольбу, чем на угрозу. Что он никогда не поступил бы так. И что это отвратительная аллегория, ниже его уровня. — Стал бы я готовить эту мерзость. — Сказал тот, кто сварганил «Вэйки», даже не будучи пьяным. И выпил его. Или правильнее сказать, съел? Дин не успевает придумать достойный ответ, потому что Сэм, сидящий слева от него, Сэм, которого на самом деле уже и нет вовсе, говорит, как выносит вердикт, как совершает выстрел в упор: — Я так скучаю по этому. По тебе. И вот с этим — с пронзительной и такой простой честностью того, на чьем месте у него не хватило бы никакого мужества оказаться, — Дин все же не может справиться. Он вскакивает и отходит на пару шагов на несгибающихся ногах — и тут же слышит странный звук: то ли сдавленный хрип, то ли оборвавшийся выдох. Он не сразу понимает, какой Сэм его издал: тот, с которым он не остался рядом, или тот, кто не так давно обманом влил в него «Космополитен»; кто был с ним все же немного дольше, чем без него, и теперь останется навсегда. — У тебя дыра на рубашке, — хрипит Сэм, что был разделен от него десятками лет, рука; которой он указывает прямо на него, трясется, словно удерживая необычайную тяжесть. — Там, на спине. Нужно зашить. Нужно зашить, обязательно. Почему я не… Голос у него срывается, и в то же самое мгновение Дин падает перед ним на колени, обхватывает за плечи, мягко, но крепко, и, глядя прямо в глаза, говорит: — Все в порядке. Слышишь, все в порядке. — Это моя реплика, — с отчаянием отвечает Сэм, и Дин снова не разбирает, какой именно. Картинка перед глазами подрагивает, подергивается рябью и раздваивается. — Ты захотел так. — Ты будешь в порядке, — с нажимом повторяет Дин. Он почти всецело верит в это, наивно и, возможно, эгоистично. Вся их жизнь миллиардами кадров отражается в темном стекле опустевшей пивной бутылки, и Сэм-воспоминание улыбается — его улыбка горькая, как хмель. — Да. Да, буду, в конце концов. Ты подожди. — Конечно, я дождусь. И это самое легкое и искреннее, что Дин произносил за долгое, долгое время. С того момента. После те самые кадры один за другим они срывают с памяти друг друга не больно и без усилий, как отмокшие этикетки со стекла. Дин признается, что все отдал бы за то, чтобы увидеть Сэма с сединой и постоянно дразнить его чернобуркой, и не признается, что это сводило бы его с ума в любом из смыслов. Сэм говорит, что все отдал бы за то, чтобы просто увидеть его. Он говорит об этом до самого заката, пока все между ними — и то, что Дин не застал, — не остается кристально-прозрачным, как «Скай», которую Сэм хранил на самой верхней полке, у которой крепость горя была выше, чем доля спирта в абсенте. Может, поэтому Дину никогда еще не было так легко смотреть на то, как он уходит. Или, может, потому, что он уже знал, где и когда его встречать. Выпавшие из его кармана монеты Дин подбирает. Они кажутся легче, чем прежние, но вряд ли это можно счесть за странность. Он крепко сжимает их в ладони, почти до боли, и это придает сил, чтобы, давясь, спотыкаясь, вытолкнуть слова сквозь пересохшее горло: — Ты тогда как раз полол свою клумбу, когда случился две тысячи десятый. Джо пришла первой. Попросила меня приготовить «Глубинную бомбу», а я никак не мог заставить себя его поджечь и все не понимал почему. Мы с тобой не пробовали делать горящие шоты, и я… Она подожгла его сама. Сказала, что это отвратительно, без кюрасао было бы лучше, но она ни капли не жалеет о том, что его попробовала. А потом выдула сразу три бутылки нефильтрованного и рассказала мне кучу вариаций «Заходят как-то в бар…», один пошлее предыдущего. Я таких не слышал. Только тогда я ее и узнал. Я потом очень долго выметал пепел отовсюду. Под сопровождение орущей из музыкального автомата Барбры Стрэйзанд, представляешь? Черт, и лучше бы это была песня про старую ведьму, которую грохнул рухнувший на нее дом из Канзаса. Я бы понял, честно. Не знаю, издевалась Джо или на полном серьёзе… У Сэма такие глаза, что Дин наверняка знает: он мог бы поведать в ответ подобную историю, и не одну; сколько их было и у него — бутылок с терпкой болью многолетней выдержки. Но Сэм безмолвно слушает, крепко цепляясь пальцем за шлевку его джинсов. — Сэм, какой смысл… Их столько было, а я все никак не… Какой смысл, если в итоге ничего не можешь сказать? Сэм долго не произносит ни слова, Дин думает, что он уже не ответит. А потом брат обхватывает его за шею, как всегда делал, когда чувствовал, что теряет твердую землю под ногами, — по крайней мере, так он говорил, — и шепчет: — Ты должен прекратить. Смысл был в другом. И не в том, чтобы просить прощения, ты же об этом? Смысл… он в том, что они не вернутся. В том, чтобы не хотелось их возвращать. Дин пытается сказать, что он еще не совсем знает, как это — прекратить. Что Сэм прав, он уверен, что прав, как и всегда, но, черт возьми, разве он не заметил, что лучше всего Дину удавались коктейли с биттером в составе; он лил в них свою горечь, как освобождение, сумев превратить ее в собственную изюминку. Разве стали бы они просить повторить, если бы им не нравился ее вкус? Только вместо этого у него выходит лишь: — Это была последняя бутылка, Сэмми. Сэм, помедлив, поднимается на ноги. Дин смотрит на него снизу вверх, и ему кажется: он такой высокий, такой вечный, что упирается головой в небо, удерживая его. — Может, пора освободить аквариум, — тихо говорит Сэм. Прежде чем вернуться в бар, он проводит ладонью ему по макушке, на мгновение легонько зажимая волосы в кулаке. Вдох наконец-то протискивается сквозь сжатое горло. Как лезвием, Дина неожиданно вспарывает четкой, резкой картинкой: как во время игры в бирпонг Сэм пьянел с каждым выпитым бокалом их лучших мгновений, как прояснялся и светлел его взгляд, когда он чувствовал тщательно запрятанные Дином нотки нежности в терпкости «Бакарди»; или как сильнее сжимались на стекле пальцы, когда ему на язык ложился Динов застарелый панический страх потерять — из «Бомбей Сапфира», такой же крепкий, как и сам джин. Дин и сам все еще ощущает его во рту — прекрасно-вяжущий вкус самых дорогих Сэму воспоминаний, их общих, на двоих. Сощурившись от солнца, он смотрит на Импалу, и откуда-то ему наверняка известно, что на этот раз, повернув ключ в замке зажигания, он, наконец, услышит мурчащий, нетерпеливый звук мотора.

***

Они не берут с собой ничего. Что нужно тем, у кого уже есть все? Суть в том, что они очень многое здесь оставляют. Сэм лишь перевешивает музыку ветра на террасу и выпускает рыбку в небольшое озеро неподалеку, пока Дин одну за другой разбивает пластинки из музыкального автомата. Вскоре вся земля у входа усыпана черными осколками. Некоторые похожи на их с Сэмом шрамы, и в какой-то другой момент Дин, наверное, и задумался бы, почему его формы приобретают настолько странные очертания; почему он вообще обращает внимание на такое. И почему для него это никогда не кучевые облака, например, в образе огромного буррито, который Сэм приготовил ему однажды на день рождения. Но хотя бы больше не приходится угадывать штаты в картографии растекшейся крови, его собственной или Сэма. Итак, у них имеются расползшаяся коробка с кассетами в багажнике, клочки собачьей шерсти на заднем сидении, и Дин отыщет подвеску в машину в виде серебристых пентаграмм, если Сэм пожелает. А сейчас он дожидается, когда Сэм запрет дверь и протянет ему ключ. Что-то ключ должен и открывать. Возможно. Зажав его в ладони, Дин перемахивает через низкий забор на задний двор. Оставленная Сэмом пухлая лейка полная — накануне шел дождь, — и он выливает всю воду в Сэмову клумбу, хотя знает, что цветы и без нее не увянут, никогда. Особенно если Сэм так задумывал. Дин кладет ключ на кочку и накрывает лейкой, перевернув ее вверх дном. Может быть, они захотят вернуться. Может быть, они и не вспомнят об этом месте. Он поднимает глаза как раз вовремя, чтобы заметить, как, мигнув пару раз, в окне гаснет неоновый свет. Сэм ждет его в машине. С непривычки он все никак не может устроить свои ноги, несколько раз ударяется головой о потолок, не позволяя ни одного нелицеприятного слова в адрес Импалы. Когда приступ извечной, непоколебимой привязанности, вдруг схватившей горло, позволяет наконец вздохнуть, Дин понимает, что, черт возьми, успел подзабыть, насколько же им идут дороги. Те, которые всегда приводят Сэма к нему, а его — к Сэму. — Ну что, едем? — в голосе Сэма звучат нетерпение и чуточку раздражения: он все же не сумел найти окончательно удобного положения. Он просто пока не вспомнил, но это случится. Скоро. Дин окидывает беглым взглядом деревянное покосившееся здание и, мягко хлопнув ладонью по нагретой крыше, садится в Импалу. Гравий шуршит под колесами, Сэм барабанит пальцами по приборной панели под беззвучные такты, врывающийся в окна ветер то и дело смахивает пряди ему на лицо. У раскинувшегося впереди неба, что льется им навстречу, цвет текилы-санрайз и не видно края. И, кажется, Дин знает, чего ему не хватает, чтобы рецепт стал совершенным.