Мама, что это за дядя?

***

На твой единственный за несколько месяцев выходной совершенно неожиданно и в какой-то степени даже подло обрушиваются школьные каникулы. Кажется, учебный год только начался, только вы с мужем килограммами закупала детям карандаши и тетради, уже пришло время для осеннего отдыха. Решая не терять ни секунды такого драгоценного времени, твои два школьника с утра предпринимают уйму попыток атаковать и разгромить ваш дом. В каждом из них энергии больше, чем у тебя с мужем вместе, в этом и все трудности вашей общей жизни. Тебе чётко кажется, что твой старший сын повзрослел намного быстрее. Твои дети сейчас практически не читают и не смотрят на ночь семинары с научных конференций, на утро пытаясь обсудить их тезисы с тобой. Отгоняешь от себя эти навязчивые сравнения, ведь понимаешь, что тогда были совершенно другие времена и обстоятельства. А, может, просто другой мужчина рядом? Следующий пункт у детей гардеробная, ты решаешь добровольно открыть им дверь в свою сокровищницу. Знаешь, что иначе твои они возьмут её штурмом, а свою память на вешалках и полках ты очень ценишь, хотя она уже давно состарилась и покрылась слоем пыли, но ты не представляешь, как всё это выкинешь. Твоя уже совсем не крохотная дочка кружит по вашей с мужем спальне, прижимая к груди белое платье с фиолетовыми вставками и сплошным карманом на животе. Ярко светит своей улыбкой и смеётся, когда собранные в хвост волосы ударяют по бледному лицу на особенно резких поворотах. Не маленькая девочка падает на кровать и моментально поворачивает голову в твою сторону. Ты лежишь на боку, наблюдая за тем, как солнце талантливо оставляет блики в её волосах. Она распускает хвост и продолжает прижимать платье к груди. Не знает, что вместе с тканью в её ладошках находится твоё сердце. Твоя дочка выбрала особенное платье и ты абсолютно не знаешь, плакать тебе или смеяться, но сейчас, кажется, ваша общая любовь к этому предмету гардероба возводится в абсолют. Её брат наблюдает за вами с тенью улыбки, сканирует серо-голубыми глазами два родных лица, и тебе на какую-то секунду кажется, что они отливают чернотой в солнечном свете. Жмуришься, отгоняя от себя наваждение, и глаза сына снова блестят уставшим небом в ответ на твой тяжелый взгляд. — Пап, смотри, — дочка подрывается с кровати, показывая платье вошедшему отцу, — это платье-кенгуру! Ты медленно покрываешься мурашками, растерянно переводя взгляд с платья на мужа. Удивлением в глазах клянешься ему, что ни о чем не рассказывала дочери: вы старательно бережете детей от твоей памяти. Выдыхаешь под недовольный кашель мужа и с горечью понимаешь, что сравнение, которое пришло в голову твоей дочке, впредь приходило на ум только одному человеку, и ты не можешь не замечать эту беспочвеную связь между ними. Муж смотрит на тебя с толикой обиды, замечая, казалось бы, неуловимые изменения в радужке и лице, а ты просто жмёшь плечами, позволяя ему додумать историю дальше. Скользишь глазами по его соломяным волосам и поджимаешь губы, ведь почему-то всегда ненавидела мужчин-блондинов, а он игнорирует твои эмоции, подходя ближе к детям. Кладёт руку на плечо сыну, вырывая его из какой-то увлекательной переписки, и он совсем по-взрослому протягивает руку отцу, встречая его впервые этим утром. Они обмениваются улыбками и энергиями, общаясь без слов, а потом смотрят на вас вдвоём с невыразимой теплотой, пока вдоль твоего позвоночника пробегаются мурашки от несправедливости. Тебе стыдно перед мужем, но этот стыд заставляет тебя с ним жить, и ваши отношения уже совсем не выглядят односторонними, ты, как никак, его любишь, повторяешь это при каждой встрече, в первую очередь желая убедить себя. По крайней мере, ты ему благодарна за долгожданных детей, и этого у вас не отнять. — Пап, — дочка снова вырывает вас из оцепенения, держит платье под грудью и демонстрирует его отцу. — Оно мне пойдёт? — нервно закусывает губу, в ожидании ответа, а он обнимает её за плечи и целует в макушку с нескрываемой отцовской ревностью. — Ты будешь в нём самой красивой девушкой, только стоит немного подрасти, — касается указательным пальцем кончика носа, а затем пробегается по худому тельцу щекоткой. Дочка смеётся, а платье, обретя свободу, падает на пол, складываясь. — Ой, — сын вскакивает с кресла, поднимая несчастную ткань. Отряхивает её со всех сторон, пока не натыкается на что-то в кармане. Лезет туда рукой и удивляется, подобно всем в комнате, когда достаёт потёртый снимок полароида. Сестра выхватывает карточку из его рук и заинтересованно рассматривает, а затем поворачивает его к тебе, интересуясь. — Мама, кто этот дядя? — тебя всегда умиляла её привычка задавать вопросы о людях с искренной детской наивностью, но сейчас это ставит тебя в тупик, и ты комкаешь в руках покрывало, когда встречаешься взглядом с бурей в глазах супруга. Кажется, все ваши многогодовые старания рухнули в тот миг, когда снимок гостя из твоего прошлого оказался в руках сына. — Да, дорогая, расскажи.

***

В вашем «подвальчике», как его именуют фанаты, потолки трещат от громкости битов, и ты хмуришь брови, подходя ближе к двери, ведущей в твой личный творческий Рай. Замираешь у входа, не желая мешать. Уже видишь, как Дан потеряно оглядывается, а потом недовольно шевелит носом в своей излюбленной манере, но стоит двери открыться — ничего не меняется. Твой любимый мужчина продолжает сидеть в кресле, сложив ноги в позе лотоса и упорно миксуя очередную версию «Hold on love» на макбуке. Посмеиваешься с его упрямства и облокачиваешься на стену, продолжая наслаждаться его сосредоточенностью. Удивляешься тому, что он продолжает всё делать самостоятельно даже после того, как сорвал все мыслимые и немыслимые сроки, которые сам и ставил. Закусываешь губу, пытаешься сдержать улыбку и подходишь ближе, обнимая его за шею. Вдыхаешь запах и не можешь удержаться от повторения этого действия. От него пахнет мандаринами, кожей и красно-терракотовым немецким, который вы оставляли для меланхоличных осенних вечеров. Для тех особых дней, когда творить не хочется, и вдохновение позволяет насладиться друг другом сполна. Раскачиваешь в голове картину ваших уютных будней, когда Балан резво разворачивается, едва не скидывая на пол макбук, и впивается в твои губы неожиданно-терпкими ягодами. Вырвавшийся на свободу запах вишни бьёт в нос, и ты позволяешь усадить себя на колени, не заботясь об окружающей вас технике. Сжимаешь пальцами худые мужские плечи, наслаждаясь прогулкой грубых рук по позвоночнику. Дан целует отчаянно нежно. С девственным трепетом и восторгом. Достаёт из глубин подростковый максимализм, на котором живёт уже сорок лет, и едва не укладывает тебя на пол. Тормозишь его, отрываясь. Опускаешь голову, пока он дышит, будто после марафона, а ты уже сомневаешься в том, не пила ли сама. Твои губы искусаны в кровь, пекут и немного пухнут от вашей гонки. Они отдают вишней и ягодами, и Балан довольно сверкает пьяными глазами в ответ на твои вопросы. Сквозь спортивные штаны чувствуешь его возбуждение и беспокойная энергия обволакивает твоё существо, заставляя кровь течь быстрее. — Всё, — шепчешь, укладывая голову ему на грудь, и этот твой жест, как разрешающий сигнал светофора. Дан моментально запускает руку в распущенные волосы, подхватывает пару локонов и вдыхает их аромат. Комментирует на румынском свои ощущения, и ты киваешь, совсем его не понимая. — Всё, — повторяешь ещё раз, громче, только сейчас замечая, что музыка продолжает работать. Тянешься рукой к тачпаду и ставишь паузу. Проговариваешь свой короткий монолог в третий раз, и это вырывает мужчину из оцепенения. Он смотрит на тебя потеряно, морщит лоб, а глазами бегает по всему помещению, будто очнувшись от сна. — Что всё? — улыбается, укладывая руки на упругие ягодицы и расслабляется снова, откидывая голову назад. Прикрывает глаза в ожидании ответа, и ты принимаешься рисовать узоры на его футболке. Он смеётся над твоими бесполезными действиями, а ты едва не мурчишь от его присутствия. — Тур окончен, релизы сделаны, интервью сняты, я теперь свободна, словно птица в небесах, готова посвятить время тебе, созданию уютного гнёздышка, и птенчикам, — обнимаешь его, такая довольная и счастливая, не замечая, как меркнет улыбка на тонких губах, как уголки выпрямляются, образуя угол в 180, а радужки холодеют. Он до боли сжимает твои бёдра, и ты вскрикиваешь, бьёшь его по рукам, после — снова льнешь к мужчине. Ты настолько увлечена своими мыслями, что не слышишь, как в его груди сталкиваются два ваших самых заветных желания, взрываясь и раня его осколками. Не слышишь, как в голове у твоего мужчины включается сигнал тревоги, и он закрывает глаза, чтоб не ослепить тебя проблесковыми маячками. Ты не слышишь его тяжёлого вздоха, но сейчас он принимает одно из важнейших в вашей жизни решений. Дан слишком хорошо знает тебя и процессы в твоей голове. Знает, что, чем больнее сейчас «предаст», тем больше у тебя будет мотивации на счастливую жизнь. Он тоже хочет вашего общего счастья и птенчиков, которые на него похожи, но не может исполнить твою мечту, а признаться пока не готов. Ты всегда жила назло обстоятельствам, и он знает, как сделать тебя любимой мамой посредством боли. Он жертвует своим счастьем ради твоего, понимая что ты его никогда не простишь.

***

— Дан, Данчик, ты тут? — ты входишь в дом, спешно сбрасываешь с себя любимую желто-коричневую шубку и старательно стягиваешь с ног забавные ботфорты, изготовленные специально для тебя с украинским орнаментом. Твоя суетливость не приводит тебя ни к чему хорошему и ты сваливаешь обувную полку, прислоляешь её к стене и с хулиганской мыслью — «так все и было» спешишь в ванную комнату. В зеркале разглядываешь свои светящиеся глаза и глупую улыбку, не сползающую с твоего лица с того момента, когда в белом кабинете ты получила порцию такой нужной тебе надежды. Мыло высказывает из твоих дрожащий рук и теряется за стиральной машинкой. В ответ ты чуть слышно хихикаешь и показываешь себе язык. Ты ощущаешь, что ведёшь себя, как полная дура, но ты сегодня такая счастливая. Давно не помнишь себя такой, поэтому без лишних сомнений прощаешь себе эту слабость. В вашем доме тишина и прохлада, ты сглатываешь сладкое предвкушение во рту и закусываешь губы, боишься позволить себе излишнюю радость раньше времени. В таких вопросах ты слишком суеверная. Расслабляешься в родном домашнем антураже и уже представляешь, как обнаружишь Дана в каком-нибудь дальнем уголке вашей спальни, увлечённо созидающего за макбуком. Ты обожаешь, когда твой талантливый мужчина творит. Знаешь, что разрушишь его рабочую атмосферу, принеся с мороза свое беспокойное ожидание чего-то очень важного для вас двоих. Но тебе не терпится поделиться с ним новостями за день, тем, что горит в твоей душе. Столько всего произошло, и ты буквально сдавливаешь в себе желание прямо с порога накинуться на Дана с рассказами. Ведь ты прямиком от гинеколога. Ещё неделю назад ты прошла полное обследование и несколько раз сдала все необходимые анализы, ответ пока отрицательный, но врач сказал, что, несмотря на возраст и профессиональные проблемы со здоровьем, у тебя большие шансы выносить и родить здоровых деток. Конечно, беременность в сорок будет сильно отличаться от беременности в двадцать, будет необходимо более пристальное наблюдение и контроль, но, главное, что вам дают добро. И вы можете. Ты поднимаешься на свой этаж. Странное предчувствие появляется уже перед дверью, потому что ты не слышишь родной мандариновый. Открываешь тяжёлую дверь и испуганно замираешь, ударяясь плечом о дверной косяк. Дана нет, по пустым полкам и перевернутым ящикам понимаешь, что его вещей тоже. Набираешь номер, но слышишь ожидаемое — номер не существует или набран неправильно. Включаешь wi-fi только, чтобы с ужасом осознать: во всех мессенджерах ты у него заблокирована. Он избавился от тебя, как от Дёмина и от других надоедливых журналистов, только им был ничего не должен, а тебе мог оставить хоть парочку объяснений. Вот так без предупреждений и видимых тебе причин он покинул твою жизнь, разгромив вашу спальню и твою надежду. Он забрал с собой все, не оставив тебе ни единого физического напоминания о вас. На полке нет кенгуруша, сняты со стены холсты-пазлы от поклонников, которые он советовал дарить сразу его маме. Дан лишил тебя даже совместных фотографий. Находишь крошечные обрывки у мусорного ведра. Вы всегда делали совместные снимки на его старенький полароид, чтобы они были в единственном экземпляре. С застывшими в глазах слезами собираешь пазл из мятых бумажек и понимаешь, что он забрал у тебя намного больше, чем эти вещи, он лишил тебя той глупой улыбки и так долго и упорно возвращенной тебе веры, что ты всё ещё способна на счастье и семью. Осматриваешь весь дом, желая найти хоть что-то: пару фраз на салфетке, записку у кровати. Что-то, что могло бы хоть немного уменьшить боль. Из символов своей прошлой жизни находишь только платье-кенгуру в мелкий фиолетовый цветочек и единственный уцелевший полароидный снимок. Сжимаешь несчастную потертую картонку, не понимая, как эти два чудака на фото могли отпустить друг друга. Но своим глазам ты тоже веришь. Убираешь сокровенное фото в один из карманов и прячешь платье подальше в гардеробной, чтобы оно было в сохранности, но, чтобы ты его никогда не нашла. Сползаешь на пол своего вновь осиротевшего дома и умираешь под ненавистный аккомпанемент твоей старой знакомой, ровесницы, родственницы, родни — тишины, которая снова поселилась в твоём доме и твоём сердце. В остатках сердца теперь уже навсегда.

***

Уже по-летнему яркие лучи врезаются в палату. Вчера тебе не казалось, что это крохотное пространство настолько солнечное. Маленькое чудо, на пару грамм превышающие отметку в три килограмма лежит в твоих руках, требовательно ударяя ножкой в связанной его бабушкой пенетке по твоей ладони. Кажется, вот он миг, о котором ты так долго и упорно мечтала. Миг с запахом твоего молока и больничного фенола, который впервые за долгое время не вызывает у тебя неприятных ощущений. Тревога появляется лишь в моменты, когда в палату входят врачи. Ты, как ребёнок, жмуришься, потому что очень боишься услышать, что у твоего счастья что-то не так. Но вердикты врачей тебя только радуют. «У вас прекрасный мальчик, не волнуйтесь и набирайтесь сил». Твой уставший за бессонную адскую ночь организм просит покоя и сна. У тебя слипаются глаза от переизбытка эмоций, но ты упорно ждёшь ещё одного звонка. Не от старшего сына и даже не от мужа, ты ждёшь слова от того, кто лишил себя радости в этот поистине волшебный день. Пускай, это глупо верить в то, что Дан найдёт в себе силы ворваться в твой миг счастья, напомнив о себе даже смской. Но ты почему-то чувствуешь, что он захочет поздравить и испятнать твоё счастье своим приветом из прошлого. Тебе это почему-то даже нужно. Ты целуешь сына в нежное темечко, покрытое редким младенческим пушком, и мысленно кроешь себя матами, заставляя не представлять на его головке чёрные кудряшки, которых у твоего ребёнка просто не может быть. Держишь долгожданного птенчика в коконе из своих рук и не представляешь, как отдашь свое сокровище мужу, который должен прийти с минуты на минуту с забытыми во вчерашней спешке вещами. Ты слишком долго и отчаянно ждала ещё одно свое продолжение, поэтому боишься, что тебе не хватит даже отведенных законом восемнадцати лет, чтобы насладиться своим малышом. В своей жизни ты была готова разделить радость родительства только с двумя мужчинами. И твой текущий муж не входит в этот список. «Тина, поздравляю тебя с рождением долгожданного ребёнка. Вам здоровья. Я очень рад за тебя.» Приходит смс от Дана, и ты не знаешь, как себя вести. Вся смелость теряется между буквами этого простого сообщения, заставляя тебя поёжится. Тебе нужно всё выяснить прямо сейчас, и тебя абсолютно не сдерживают обстоятельства и наследник другого мужчины на твоих руках. «Ты понимаешь, что это мог быть наш общий сын?» Бьёшь без подготовки, злорадно улыбаясь, тебя восхищает твоя смелость, на которую ты решилась. Ты никогда не позволяла себе подобных истерических выпадов, но сейчас разрешаешь себе, трусливо прикрываясь стрессом от пережитых родов. «Тин, если бы мы остались, детей бы у тебя больше не было» Ждёшь это сообщение слишком долго, выстукивая телефон по матрасу тихую мелодию и наконец получаешь горькую правду, на которую он решается только сейчас. Чувствуешь, как от этих жестоких слов накатывает волна истерики и стараешься не вспоминать о тех взглядах, которые он бросал на детей. Пытаешься привстать, чтобы дотянуться до стакана воды, но твоему малышу это совершенно не нравится. Он кривится, смешно надувая пухлые губки, и готовится устроить истерику. Кажется, маленький человечек сохранил в себе силу мира из которого пришёл к тебе, поэтому так остро чувствует твою мысленную неверность к его отцу. Понимаешь, что твои эмоции сейчас не пойдут на пользу ни тебе, ни твоему мальчику, поэтому замираешь в мнимом равнодушии. Пытаешься внушить себе, что ничего не произошло. Но находишь в себе силы лишь для того, чтобы закрыть глаза и пролистнуть перед глазами вашу историю, но уже абсолютно под другим углом. Это заранее плохая идея, и ты об этом знаешь. Но ты не можешь не пытаться представить, что чувствовал Дан, когда ты открывалась мечте и на весь свет кричала о том, что хочешь птенчиков. Когда ты настойчиво твердила, что тебе уже давно нужна женская компания и от второго сына ты бы не отказалась, ведь ты не по наслышке знаешь, какого это иметь маленького большого защитника. Помнишь Данову мужскую сдержанность и напускную холодность во время разговора о детях и планировании беременности. Ты тогда не понимала, как в сорок можно не хотеть малышей. Теперь тебе всё становится ясным. И ты даже не знаешь, как было бы лучше: продолжать жить в незнании, считая его предателем или знать вот такую правду. За час ты сжигаешь все свои оставшиеся эмоции и силы. Видишь в отражении уставшие глаза, и даже не представляешь, как объяснишь своё состояние мужу, который пару часов назад оставил тебя в ощущении абсолютного счастья. Но ты до сих пор не можешь понять, почему Дан закрывался от тебя и решил, что может во всем разобраться сам. Сейчас тебе совершенно его не жалко. Он мог сказать, объяснить. Вы бы обязательно что-то придумали. Ты искренне веришь, что для человека с интеллектом нет ничего невозможного. Существует же столько способов. Хлопнуть дверью и уйти — ты по-прежнему считаешь предательством с его стороны. И Дан — твой предатель. Тебе абсолютно плевать на то, какие благие цели он преследовал. Тебе нужно было не его самопожертвование, тебе нужен был он. Держишь сына на руках, смахиваешь слезы и ненавидишь Дана за то, что нашёл в себе силы признаться именно в такой день, когда по всем законам ты должна быть самой счастливой. Хочется найти его и хорошенько надрать молдавскую задницу, но с этого дня у вас абсолютно разные пути. Пусть Дан, смотря на твое счастье с обложек журналов, продолжает гордиться своей идиотской жертвой. А к тебе с минуты на минуту придёт муж. И твой сын ни капли не похож на Балана. Кудряшек у него никогда не будет.

***

Ты, кажется, слышишь, как скрепит челюсть твоего мужа. Он смотрит на тебя в упор, ожидая ответа, но не подгоняет, давая сполна окунуться в воспоминания. Ты должна любить его хотя бы за терпение, но в голове крутится хриплым мужским голосом, что любят просто так, и ты смахиваешь с глаз непрошеные слёзы. Муж этого не выдерживает. Он уходит, окинув тебя презрительным взглядом, и ты сравниваешь его с призраком из прошлого, который никогда не оставлял тебя наедине со своими слезами, пока окончательно не бросил на растерзание внутренним волкам. Ты не хочешь сравнивать этих двоих мужчин, но мужа тоже хочется очернить званием предателя, хоть он всё ещё остаётся в жизни твоей и жизни твоих детей, пока Дан гуляет ветром в волосах и запахом мандаринов зимой. Ты теперь ненавидишь цитрусовые, Новый год и фиолетовый цвет, а на Тифганг имеешь свой собственный вид аллергии, но твоя дочь скрепляет руки у тебя за спиной, прося прощения за то, что достала это платье. Ты не хочешь, чтоб её улыбку испортила история несчастной любви, поэтому медленно отдаёшь платье сыну, прося убрать его подальше, и он послушно кивает, удаляясь в гардеробную. Когда дочка отдаляется, ты целуешь её в щеку и смотришь на счастливое фото в последний раз. Он кормит тебя сладкой ватой и смеётся. Такими ты вас и запомнишь, а пока рвешь снимок на мелкие части, бросая его на стол. Дети смотрят на тебя с изумлением. Ты наконец-то отвечаешь на их вопрос. «Мама, а кто этот дядя?» — Никто. Когда-то его образ сотрётся из твоей памяти благодаря старческой деменции и сотне капельниц. Когда-то ты спросишь, кто это, услышав о его похоронах. Когда-то твоё сердце не будет болеть за него и от его предательства. Когда-то. Не сейчас, когда во рту слёзы смешиваются со вкусом сахарной ваты, которую ты не ела уже лет 16, а перед глазами его улыбка и ты. Влюблённая и любимая. — Не хочу, чтоб так же было у моей дочки, — шепчешь, закрывая гардеробную на замок, когда дети убегают на кухню. «Не хочу, чтоб так же было у моей дочки»