Love is Love

х х х

Как стыдно, что люди не могут полюбить друг друга так, чтобы пронести эту любовь через всю жизнь, и вместо этого начинают искать кого-то другого… как стыдно. Рэй Брэдбери.

Лоян, Лето, 2010 год Ван Ибо, 13 лет Гости были в доме задолго до того, как им открылась дверь. Мама смотрела на всё их глазами: по ее мнению, Тан Вэй раскритикует тон штор, мебель покажется Сяо Чжэханю слишком вычурной, но тот промолчит. «Конечно же, он промолчит, интеллигентишка, но зато как он это сделает! А потом как заведёт свою шарманку о вопросе потребительства!». Не уверен, что она имеет в виду, но радостной не выглядит. Мама говорит, что надо снова протереть пол. Это сигнал для меня, конечно же, но пока мне не скажут прямым текстом, я за тряпку не возьмусь. Мне и тут хорошо, у окна в кухне. Та у нас узкая и длинная, больше похожа на коридор. Все стены в ящичках, столешницы уже, чем обычно, а холодильник приятно урчит. Мама курсирует из гостиной сюда и обратно, больше размахивая тряпкой, чем используя ту по делу. До меня долетает: «Тан Вэй наверняка похудела с прошлого раза». Затем приглушенное, мама ушла куда-то далеко: «Ещё и Чжань-Чжань в международную академию поступил. Ванцзе! Не смей говорить про свои танцы! Пока это так несерьезно, что просто позор! Вот если тебе ответят из Кореи, тогда и сможешь сказать, а сейчас — думать не смей! Йо-йо лучше вытащи!». Можно было бы ответить, но мама сейчас на взводе, так что я молчу. За окном льет и льет, уже второй день. Вода не исчезает насовсем, это либо ливень, либо приглушенная морось, третьего не дано. Мама поддерживает меня тогда, когда это не касается «имиджа семьи». Официальная версия для общественности, конечно же, включает в себя тоже какую-нибудь бизнес-академию, когда мне стукнет… на сколько там Чжань-гэ меня старше? Я ковыряю край стола, пытаясь отодрать край клеенки, всё жду, когда mp3-плеер зарядится достаточно. Больше всего на свете хочется сбежать, хоть на крышу, окунуться в ритм и четкие басы, забыть обо всем, даже если из-за дождя меня ударит током. Папа любит говорить о такой возможности каждый раз, когда видит меня в наушниках. Иногда мне кажется, что он с каким-то нездоровым азартом просто ждёт этого момента, чтобы потом, как он обычно любит делать, заорать «а я был прав!». Кажется, это единственное, что приносит ему искреннее удовольствие по жизни. Есть ещё столько всего, что нужно отработать. Кач со скрещенными ногами, к примеру. Крисс кросс. Шам рок. Всё это базовые вещи, и мне говорят, что я хорош. Но мало ли, что говорят, я же себя в отражении вижу. Не так хорош, как хотелось бы. К глотке снова подступает першение, но я сдерживаюсь. Если сейчас напомнить матери, что я еще и «чахоточный», её настроение упадет куда-то под подвал. Та как раз возвращается на кухню и кидает в мою сторону новую тряпку: — А-Бо! Я же просила протереть пол! Намочи тряпку и вперёд! Вот. Теперь есть и контекст, и прямой приказ. Я выдавливаю из себя улыбку, бросаю взгляд на плеер. Маленький дисплей уверяет, что в нём уже есть сорок процентов. Достаточно. Когда я шмякаю тряпку о пол, в моих ушах кашица из английских словечек, это похоже на какое-то блеяние поначалу, а затем идёт пулеметная очередь из слогов. Мне почти никогда не важен смысл, только если трек не въестся в подкорку. Главное, чтобы «качало». До прихода гостей ещё пара часов, папа должен прийти раньше. Надо успеть урвать момент, чтобы зайти в спальню родителей и просмотреть почту. Официальный запрос отправляли с большого отцовского компьютера, всем семейством. Тогда как раз приехала погостить бабуля. Это было полгода назад. Ответа все ещё нет. Тру плитку до блеска, никак не могу поймать на тряпку длинный волос. Мамы, очевидно. Внутренне содрогаюсь, но все же умудряюсь сделать это в пятую попытку. Хотелось бы верить, что это последний раз, когда я мою здесь пол, а дальше — Сеул, тренировки, тренировки, тренировки и настоящие выступления. В голове всплывает цифра шесть, я пытаюсь вспомнить, к чему это? Тру и тру один и тот же квадрат плитки. Как и у всех — гостиная у нас и столовая, так что это самая большая комната в квартире. Люблю, когда дома нет никого, чтобы этим пользоваться. Носки всегда хорошо скользят по этому «псевдо-мрамору». Не уверен, что именно это значит, но так всегда говорит мама. Почему-то она презирает наш пол. Пытаюсь соскрести ногтем, обмотанным в тряпку, засохшее пятнышко от соуса ближе к стыку. С этим куда легче, чем с идиотским волоском. А, шесть. На шесть лет Чжань-гэ меня старше. Я стараюсь не думать о том, почему надеюсь, что он не сможет приехать со своими родителями. У этого человека против меня ужасающий козырь и кто знает, не вырос ли он в типичного козла. Дергает мышцу в ноге, я выпрямляюсь и пережидаю. В такие моменты я даже немного наполнен гордостью — у меня точно такие же «проблемы», как и у всех, кто всерьез занимается танцами. Ломота в теле, подергивание мышц, вечное желание подвигаться, словно зуд. Воспоминание всё равно приходит, хоть я усердно стараюсь думать о треке в голове, прикидывая, как его можно было бы «протанцевать». Мне было семь, ладно? А Чжань-гэ было тринадцать. Мне нравились его щеки, это я помню точно. Они напоминали мне рисовое тесто, которое так приятно мять. Если бы не позорное видео (папа тогда как раз купил домашнюю камеру и увлекался съемкой с упорством маньяка), может, никто бы и не помнил. Нас тогда только познакомили. Дело было в парке, мы запускали воздушного змея. Как раз сезон пионов, в тот период ими пахнет всё, даже вода в питьевых фонтанчиках. Но ещё это значит — куча приезжих, в том числе и «старинные друзья». Настолько старинные и настолько друзья, что все видятся раз в пару лет, правда, мама железно созванивается с госпожой Тан Вэй каждую неделю, но эта дружба какая-то странная. Женская, наверное, в этом дело. Боль сходит на нет, я проползаю чуть дальше и тру плитку с таким запалом, словно это поможет стереть воспоминание из памяти. Но то расцветает только ярче. Да, у Сяо Чжаня были те самые щеки, забавные очки, куча каких-то фенечек на руке и самый смешной смех на свете. Мне хотелось его смешить только, чтобы его услышать. Не знаю, когда папа решил подлезть к нам с камерой. Мы просто сидели на траве, Чжань-гэ крепко держал рукоять с леской воздушного змея, а я — пялился то на него, то на красный ромб в небе. А потом сказал, что когда я вырасту, то позову Чжань-гэ замуж. Боженька хип-хопа, мне было семь лет и чёрт его знает, что было в моих мозгах. Но из-за того, что это было снято на камеру и папа ржал, как конь, а Чжань-гэ, хоть тоже смеялся, но покраснел даже шеей, это было в списке «семейных хохотушечек от Ванцзе», и это обязательно, ну вот обязательно всплывёт этим вечером, как говно в проруби, клянусь. Взрослые ударятся в воспоминания, потом в ход пойдет пиво и сигареты, начнётся «а помните, а было, а как мы съездили туда, а как мы ездили сюда, а когда А-Бо был совсем кроха, а когда Чжань-Чжань был в детском саду». Тряпку надо бы промыть и выжать. Я выпрямляюсь, в наушниках отбивает ритм следующий трек. С кухни уже тянет жареной свининой в фирменном соусе мамы. На самом деле она берёт магазинный, просто давит в него больше чеснока, но это афишировать запрещено. Вообще, список запрещенных тем широк и необъятен, так что лучше и правда молчать. Вынимаю один наушник из уха, чтобы проверить, не зовёт ли меня мама. Нет, слышно только трещание радио, шипение плиты и то, как мама фальшивит, подпевая попсовому треку о неразделенной любви. Круглый циферблат над телеком показывает три часа дня. Гости будут к шести. Я стараюсь ни о чем не думать и просто пережить этот вечер с минимальными потерями. Статуэтки божков со стеллажа, кажется, смотрят на меня насмешливо. Сам не знаю почему, но решаю показать им средний палец. Так, на всякий случай. х х х Сяо Чжань ставит себе пятно на белой рубашке спустя минут десять после того, как мы все устраиваемся за столом. Это оказывается событием такого масштаба, что мама несется куда-то в ванну за «специальным порошочком!», а госпожа Тан Вэй, причитая, втирает соус еще сильнее в ткань, делая из пятнышка настоящее «пятнЫще», пользуясь своей слюной. Зрелище отвратительно само по себе, но завораживает. Не наманикюренный палец госпожи Вэй, и не рубашка. А не такой уж выразительный кадык Чжань-гэ, и его шея в целом. Она кажется слишком… м-м. Шейной. Есть такое слово? Снова пялюсь и даже себе не могу объяснить, почему. Сейчас промажу мимо рта, вилка проткнет мне щеку, и это будет тоже событие, но всё равно по масштабу меньше, чем пострадавшая белоснежная рубашка. Из-за неё кажется, что Чжань-гэ темнее, чем есть на самом деле. Мы сегодня едим «по-европейски», ведь мама хотела удивить всех «французским мясом». Как по мне, это была та же свинина, что и всегда, просто не такая острая. Чжань-гэ ловит мой взгляд и смущенно улыбается. Парни так не делают, но почему-то это не выглядит как-то неправильно. От Чжань-гэ пахнет, как от всех крутых мальчишек школы: дезодорант из рекламы. Когда те потеют на футбольном поле или просто гоняют по коридорам, этот запах усиливается. В раздевалке танцевальной студии тоже так пахнет. Будет странным сказать, что мне это нравится? — Через два года сменится поколение в аппарате… останутся только Си Цзиньпин и Ли Кэцян. Перевожу взгляд на отца. Он умудряется есть и параллельно курить. Сероватый дым никак не желает уходить из кухни, хоть окна и открыты настежь. Всё стелется под потолком. Усиленно думаю о том, что дождь закончился. Опускаю взгляд в тарелку и цепляю кусок мяса, чтобы усердно его зажевать. Госпожа Вэй и мама начали обсуждение пятновыводителей, перешли на советы для Чжань-гэ — ему предстоит жить в общежитии уже с осени, самому заботиться о таких вещах, как пятно от соуса. Мне тоже хочется самому заботиться обо всем и намного раньше. Желательно, чтобы вот-вот мне ответили и уже на следующей неделе я летел в Сеул. Режу очередной кусок мяса ребром вилки, игнорируя столовый нож. Голоса взрослых сливаются в белый шум. Пока из него не выделяется: «Бо-ди. Покажешь мне свою комнату?». Я вскидываю голову слишком резко. У Сяо Чжаня такая улыбка, что мне почему-то хочется сбежать. Не потому, что страшно, а потому, что красиво. Если я хоть что-то понимаю в красивых… штуках. Чжань-гэ выглядит потусторонним существом посреди моего логова. Его белая рубашка, хоть и с застиранным пятнышком, его светлые джинсы и носки без дырок — всё это никак не вписывается в мой продуманный хаос. Тонкая оправа очков, которые он поправляет даже тогда, когда на это нет видимых причин. Он рассматривает плакаты на стене, словно картины в музее. — Из всех, кто у тебя тут, я знаю только двоих. Я понимаю, что мне нужно набраться смелости, чтобы подойти ближе, и это бесит. Так что я делаю это достаточно резко, чуть было не утыкаясь носом Чжань-гэ в плечо. Тот ничего не замечает, или делает вид, что не замечает. Какая разница. — Кого именно? Чжань-гэ обнимает себя руками. Я смотрю на его часы. Электронные, модные часики, которые носят парни в старшей школе. Только ими, их маркой и цветом, все и отличаются на фоне школьной формы. — Ну, это Снуп Дог, верно? Отдельно G-Dragon и Big Bang… ты так восхищаешься всеми этими людьми? Правда куда проще, и я почему-то думаю, что Чжань-гэ её оценит. Пожимаю плечами, иду к кровати, чтобы плюхнуться на её край. Чжань-гэ ждёт ответа и от этого как-то приятно. — Если ты не заметил, в этой комнате жуткие обои. Так что я просто решил заклеить стену чем-то поприятнее. Эти все люди… чего-то добились, значит, и я смогу. Сяо Чжань снова улыбается, и я лыблюсь в ответ. Именно лыблюсь, я знаю это, потому что чувствую себя придурком. Прочищаю горло, чтобы не кашлять. Чжань-гэ проходит к полкам. У меня там куча всяких статуэток, ряды из манги и манхвы, коллекция йо-йо, сломанные наушники. Всё то, что по мнению мамы, нужно давно выбросить. — О, Человек-паук. Тоже его обожаю. Мне хочется сказать что-то крутое, вроде «с чего ты взял, что я прям его обожаю?», но среди всех плакатов Человек-паук встречается чаще всего, а статуэток с ним у меня пять. Так что я просто молчу, наблюдая за плавным передвижением Чжань-гэ по комнате. В голове все ещё дурацкий воздушный змей. Я всё жду, когда Сяо Чжань об этом вспомнит, но тот, кажется, действительно заинтересован мотоциклом, который я собрал из набора LEGO. — Он может ездить? Я киваю, затем забираюсь под стенку на кровати. Чжань-гэ берёт с полки какую-то мангу и решает устроиться рядом. На последнем приеме у врача мне говорили избегать ситуаций, когда пульс учащается не постепенно (от разминки к тренировке, например), а резко. Испуг, выброс адреналина в связи с каким-нибудь экстремальным видом спорта. Оказалось, что Чжань-гэ относится к чему-то из этой оперы. Я чувствую сердцебиение в своей глотке, когда его ноги вытягиваются рядом с моими. Он выбрал мангу One Piece. — Тебе кто нравится? Я не понимаю, о чем он, так что просто молчу. Чжань-гэ листает томик, картинки мелькают перед моими глазами. Он продолжает, внося ясность: — Мугивара прикольный, правда? Смешной… А, вот он о чем. В голове до обидного пусто. Слышу себя со стороны, мой рот ляпает: — Зоро. Мне нравится Зоро, он крутой. Сяо Чжань шепчет себе под нос «ещё бы». Не знаю, что это значит, но он чуть улыбается, так что мне от этого спокойно. Может, «ещё бы» — это о том, что я так же крут, а крутые нравятся крутым, да? Мама заглядывает в комнату и кидает: «А, разобрались, да? Не нашла спальный мешок, вы же влезете? Молодцы, мальчики». До меня доходит только сейчас, что наши гости приехали в Лоян с ночевкой. Часы на руке Чжань-гэ с подсветкой. Он нажимает на что-то сбоку и мы видим, что сейчас уже два часа ночи. Мой отец откопал гитару, это было фатальной ошибкой. Скоро могут прийти ругаться соседи, но чаще всего те в итоге остаются у нас и горланят песни ещё громче. Кровать разобрана, Чжань-гэ переодет в мою футболку. Я прошу маму покупать на три-четыре размера больше, чтобы те были мешковатыми, как и нужно для настоящих ценителей хип-хопа. Я сказал, что эта футболка старая, но на самом деле — это счастливая футболка. Я выиграл в ней три конкурса подряд. Мне хочется сказать об этом, но разве это не глупо? Лишняя информация. — В таком шуме мы не уснем. Но я рад, что родители веселятся, правда? Там так накурено… не хочешь есть? Я отрицательно мотаю головой, хоть желудок урчал всего пару минут назад. Чжань-гэ что-то мычит, затем все же сползает с постели. Моя футболка на нём тоже висит, но не критично. Он только в ней и боксерах, у меня такие же есть. Думаю, почти что у всех мальчишек во всём Китае именно такие труселя. Семейки в клеточку. Чжань-гэ уверяет, что он быстро. Я листаю очередной томик манги, когда слышу, что моя мать упрашивает его спеть. Чжань-гэ сдается. Стена приглушает звуки, но его голос доносится чисто. Я не знаю эту песню, но она мне очень нравится. Папа подбирает аккорды по ходу дела, это заставляет Чжань-гэ иногда скатываться в смешки, но мелодию он не теряет ни разу. Думаю о его академии. Перевожу взгляд на стену в плакатах. Мне кажется, что такой голос заслуживает места на ней, но разве я скажу об этом вслух? Чжань-гэ умолкает. С кухни он приносит не только жареные пельмешки, но и бутылочку пива. Он взял её для себя, но делится со мной, а я делаю вид, что пробую его в первый раз. Как и тогда, мне не очень нравится. Зато абсолютно точно нравится то, как улыбается Чжань-гэ уже после четвертого глотка. Он говорит: — Всегда хотел себе такую комнату. Моя кровать просто отделена шторкой. М-м… но теперь я буду жить… в общаге. Это будет круто. Я киваю несколько раз, не замечаю, как говорю «да-да-да», словно мой отец, когда вторит словам мамы. Я тоже представляю, как буду жить в общежитии в качестве трейни уже совсем скоро. Иначе быть не может. Я всё-таки ляпаю: — Ты красиво поешь. Чжань-гэ усмехается как-то странно и говорит совсем тихо «спасибо». Молчание снова окутывает нас, и мне кажется, что оно громче шума через стенку. Я прочищаю горло. Мне хочется, чтобы Чжань-гэ засмеялся. И теперь я смогу сказать, что если что, это было пиво. Главное, чтобы Сяо Чжань помнил, к чему это отсылка. Иначе будет совсем уж по-дурацки. — Ты так красиво поешь, что когда я вырасту, то позову тебя замуж. Сяо Чжань смеётся и в этот раз искренне, даже фырчит, словно кот. Я снова лыблюсь, забирая из его пальцев стеклянную бутылочку. Горечь пива разливается по языку, когда Чжань-гэ, откинувшись затылком о стену, выдыхает: — Ты смотри, Ван Ибо, а то я запомнил. Я пожимаю плечами и тоже запрокидываю голову. Затылку больно, но я не подаю виду. — Да пожалуйста. х х х 16 лет спустя Момент катастрофы приближался, но никто об этом не догадывался. Возможно, у бабули было предчувствие, но она решила не нагнетать. Тем временем, Сяо Чжань, чей живот скручивало то ли от нервов, то ли от голода, решил поставить на последнее. Именно по этой причине ложка взяла курс на его рот, жижа черничного йогурта едва заметно колыхнулась. Чтобы потом, частично, упасть. На белую рубашку. Ван Ибо видит это раньше, чем Чжань осознает, и поджимает губы. Чтобы не улыбнуться. Чжань-гэ, познав дно ситуации, закатывает глаза и разводит руками: — Нет. Всё. Это знак. — Что мы пойдем к алтарю в пиджаках на голое тело? Сати, их дизайнер, кружит вокруг Чжаня с метром, всё прикладывая тот к разным частям его тела. Это всего лишь примерка костюмов. Ибо занял лучшее местечко, устроившись в кресле напротив круглого подиума. Сяо Чжань же выражал своим видом скорбь всего китайского народа, когда вышел закон о разумном потреблении еды. Он скребет кончиком пальца йогурт у пуговки, размазывая пятно ещё больше. — Почему мы вообще… решили вступить в брак, напомни мне? Ибо пожимает плечами, думает сказать «сам не знаю», но все же улавливает, что сейчас время для более серьезной фразы. — Ну, для начала, я пообещал ещё в семь лет. Если ты не заметил, то я вырос. Во-вторых, ты сам этого хотел еще полгода назад, когда мы купили кольца. С твоей подачи. Что пошло не так сейчас? Кроме гравитации и твоего желания срочно запихнуть в себя йогурт. Сяо Чжань отдает Сати ложку и йогурт-предатель, сам слезает с подиума и принимается выпутываться из шмотья. Выходит криво и раздраженно. Возможно, скоро полетят пуговицы. Возможно, даже в глаз Ван Ибо. — Я хотел тайную церемонию чуть ли не для нас двоих где-нибудь в Дании. А мы делаем церемонию для «своих» ста с хреном гостей, и это еще считается закрытой, в Тайбэе. — Кто тебя просил стать знаменитым актером и певцом с кучей связей и прочим фаршем? — А тебя? — Сати. Выйди на минутку. Дизайнер зачесывает свои выкрашенные в блонд волосы и кивает, по пути доедая чужой йогурт, закрывает дверь примерочной бочком. Сяо Чжань шумно выдыхает. Он охренительно хорош, оставшись в одних брюках. Ибо смотрит на его голые ступни, мизинцы на ногах гэ забавны. У обычных людей эта часть тела, мягко говоря, не очень. Сяо Чжань же относился к той породе раздражающих людей, у которых даже хренов мизинец на ноге разит умеренным изяществом. — Знаешь, я недавно понял, что имел в виду в семь лет, когда сказал, что позову тебя замуж. Сяо Чжань кидает несчастную рубашку на свободное кресло. Коротко смотрит на Ибо, вскинув брови. Мол, продолжи мысль. Тот встает. Сам он из шмоток ещё не вытряхнулся, только пиджак скинул. Рубашка такая же белая, только фасон чуть другой, а на манжетах — изумруды запонок. У Сяо Чжаня по программе — кровавые рубины, должны быть готовы через неделю. Ибо переплетает свои пальцы с чужими, затем и вовсе обнимает Чжаня, как и всегда, когда тот нервничает или не понимает, что происходит. Сначала слышится раздраженный вздох, второй — уже спокойнее. Ван Ибо усмехается и целует будущего мужа за ухом, чтобы в него же прошептать: — В детстве я думал, что если позову тебя замуж, то ты будешь моим. Мне очень хотелось этого, потому что ты был… весь такой… уже мой. — Вау. Какая наивность… — Оказалось, что чтобы ты был моим, нужно было не это. Тебя было достаточно уметь вовремя рассмешить. А вдруг ты встретишь какого-то комика попизже, а? Чжань тихо фыркает и отпихивает Ибо от себя. Надо найти свою футболку в этом бедламе. Правда, он уже чувствует, что планы у них совсем другие. — Гэ. Можем не делать всё это в Тайбэе, и даже если наши родители проклянут нас за это, а бабушка Вэйвэй будет приходить к нам в кошмарах, то… так тому и быть. Сяо Чжань находит футболку, но вместо того, чтобы одеться, кидает её в Ван Ибо: — Распишемся сами на выходных. Слетаем по-быстрому, я договорюсь. — Где? — В Милане. И тогда уже я со спокойной совестью переживу эту вечеринку в Тайбэе. Ван Ибо совершенно точно потерял нить происходящего, так что в очередной раз подходит к Чжань-гэ ближе. Тот усмехается и все же поясняет: — Хочу, чтобы моментов только для нас двоих было больше. Тем более — таких важных. Думал, только ты не любишь делить меня со всем миром? Ай, Ван Ибо, какое заблуждение… Ван Ибо расплывается в улыбке и цокает языком, говоря с восхищением: — Деспот. Сяо Чжань согласно мычит и позволяет прижать себя к зеркалу. То вмонтировано в стену, и сейчас совершенно бесполезно, ведь на отражение в нём никто смотреть не собирается. Достаточно того, что они видят в глазах друг друга. Сати успевает доесть йогурт, заказать обед на всех троих в Starbucks и посмотреть серию дорамы. Он спокоен, ведь, наученный горьким опытом последних трех месяцев, он действительно стал класть на полку в примерочной тюбик смазки и ленту презервативов. Даже если последнее и игнорировалось, зато вот тюбик был стратегически важен. В конце концов, его свадебный салон всегда занимает первое место по клиентоориентированности и престижу. Именно из-за таких деталей.