Когда солнце взойдет

Открывать глаза после очередного кошмара было так же страшно, как и вылезти из-под тёплого одеяла-укрытия. Ночник, подаренный заботливой подругой, не спасал ни один сон с того самого момента как появился в моей комнате. Иногда мне даже казалось, что от очередной холодной и одинокой ночи меня не защитит даже человек рядом, любящий и тёплый. Это первый раз, когда я была бы не прочь ошибиться в своих предположениях, но как назло, проверить их не представлялось возможным. Оставалось разве что притащить с улицы какого-то бедолагу и слёзно попросить разделить со мной кровать. Абсурдно как не посмотри. Единственным, что с недавних пор прогоняло пробравшуюся под кожу тревогу, стало едва слышимое из-за стены пение, аккуратное и размеренное, настолько, что создавалось впечатление будто новый сосед вовсе не пел, а голосом своим меня обнимал. Как ни странно, нормальные люди не песни должны после полуночи петь, а десятый сон видеть, но упрекать молодого человека я даже не смела, наглым образом пользуясь таким своеобразным успокоительным. За несколько недель проживания через стенку, мне удалось узнать не много, если быть точнее, почти ничего, кроме самых очевидных вещей. Чхве Чонхо, потрясающий голос, по-детски ослепительная улыбка и самые красивые в мире глаза. Коротко и от чего-то так больно. Наверное, впервые за всю мою жизнь выходить из дома хотелось чаще, только бы столкнуться с новым соседом и получить свою дозу дежурного приветствия и такой же вежливой улыбки, только бы убедиться, что образ, поселившийся в моей голове, действительно существует. Кто бы мог подумать, что мне, человеку, который всеми возможными аргументами отрицал любовь, хватило каких-то незначительных секунд, чтобы пропасть. С первого взгляда, с первой улыбки, с первого слова. Вот так вот глупо вышло и противиться ни сил, ни желания я так в себе и не нашла. С каждым днём делая новый шаг туда, откуда вернуться можно либо без сердца, либо увязнуть навсегда. Второй вариант мне не казался чем-то плохим, к слову. Можно сказать, что я уверенно приближалась к нему. Жаль только не к самому Чонхо, так запросто занявшему не только соседнюю квартиру, но и моё потрепанное страхами сердце. С тех пор как Чхве променял сон на пение, ночи будто стали менее одинокими, как будто кто-то очень тёплый и сильный держал мою руку в своей. Даже кошмары посещали всё реже и реже, будто страшась той самой руки, которая поддерживала меня. Теперь просыпаясь в холодном поту, я немедля срывалась с кровати и очень тихо, как мышка, пробиралась до той самой спасительной стены, чтобы услышать его драгоценный голос, чтобы снова с его неосознанной помощью задышать. — Не бойся, закрывая глаза. Каждую ночь, проваливаясь в сон, я иду к тебе. Мы с тобой встретимся, — от чего-то эти строчки казались такими настоящими, будто Чонхо не просто проговаривал заученный текст, а вдыхал жизнь в слова, искренне обещая и сегодня обнять-спасти меня своим голосом. И я верила, глупо надеясь, что когда-нибудь смогу услышать его пение вживую, не через кирпичную не приветливую стену, а в губительной близости, прямо в этой комнате. Но как только стрелки часов обыденно указывали пять часов утра, все надежды рассеивались как неприглядный утренний туман.

***

Каждый новый день проходил по одному и тому же сценарию — улыбка, спасающая жизни, с утра, учёба до самой последней секунды двадцать четвертого часа и наконец успокоительное-наркотик за стенкой. Казалось бы, жизнь и правда начала налаживаться. И плевать, что кошмары всё так же захаживали в гости, а Чхве так и оставался чем-то совершенно точно недостижимым, хоть и спасал мою душу всего-то за соседней стеной. И я уверена, что плевать было бы ещё очень и очень долго, пока в один миг весь холод ночи разом не вернулся, ровно как и тревога со своими ледяными противными щупальцами. Просто потому что голос в соседской квартире больше не звучал. Просто потому что тёплая рука, поддерживающая мою испуганную душу, куда-то исчезла. Я не помню где нашла смелость или даже скорее наглость нажать на звонок чужой двери, хватаясь за него как последнюю возможность вернуть в свою покрытую страхами жизнь ставшее за какие-то недели самое важное. Шли минуты, но звуки шагов так и не донеслись, будто в квартире никогда и не было живой души, будто человек, заслуживающий весь мир одной только пробирающей до мурашек улыбкой, и вовсе никогда не спасал меня своим голосом. И когда я уже сделала шаг назад, в пучину боли и одиночества, меня окликнула та самая рука, держащая всю меня на плаву. Вот только вместо ожидаемого тепла место прикосновения обожгло температурой вулкана не иначе. — Извините, с вами всё в порядке? — я не узнавала свой голос, он так предательски дрожал, будто и не мой вовсе. Было страшно. И причин бояться оказалось так много, что выбрать одну мне вдруг стало очень трудно. Но что-то внутри подсказывало, что идея наведаться к Чхве пожалуй единственное правильное, в чём я была уверена на сто и один самый главный процент. — Всё хорошо, — от услышанного мне вдруг захотелось спросить кто научил соседа так плохо врать, что даже моя наивная натура столь просто учуяла неладное. Да и думаю, нужно быть глупцом, чтобы не заметить болезненное состояние облокотившегося о дверной косяк парня. При виде такого Чонхо сердце невольно сжалось, ужасно захотелось помочь хоть чем-то, но имела ли я право переступать границу и вмешиваться туда, где мне вряд ли будут рады, я не знала. А напрямую спросить побоялась, продолжая молча вглядываться в глаза напротив. — Увидели что-нибудь? Внезапный вопрос застал меня врасплох, заставляя покраснеть до кончиков ушей. Меня поймали с поличным, хотя было глупо надеяться, что столь очевидное разглядывание останется незамеченным. С ответом пришлось прилично помешкать, ведь выдать вертевшееся на языке «своё спасение», означало едва ли не прямым текстом признаться ничего не подозревающему парню. — У вас температура. Лечитесь? — на смуглом лице на долю секунды проскользнуло удивление, которое сосед поспешил спрятать за очередной дежурной улыбкой. Не лечится. И ежу понятно. Иначе бы стал он лишать меня своего голоса вот так просто? Хотелось бы верить, что нет. И плевать, что Чхве и знать то не знал о своём ночном слушателе, мне просто хотелось верить, что своим пением он обнимал-спасал только меня. И затевал такие ночные концерты тоже только ради меня. Наивная дурочка. Заходить в святая-святых в планах, да и в мыслях даже самых далёких не было. Но тут меня даже спрашивать не стали, самым искренним способом приглашая на чай в лечебных целях. Как итог я даже отказаться забыла, делая ещё один шаг туда, откуда не возвращаются. Только не в моём безысходном случае. Про осторожность я кажется тоже забыла, дрожащими пальцами проливая травяной чай на любимую футболку, когда сосед впервые обратился ко мне по имени. Как много он знал обо мне, я хотела бы только догадываться, но следующие слова запросто землю из-под ног выбили. — От каждого твоего тихого всхлипа так больно становится. Почему? — к чему именно относился вопрос я не понимала, но что-то подсказывало, что задумчивого парня устроит любой ответ, лишь бы наконец понять причину. Неподдельное волнение вдруг стало самым простым способом, чтобы подкупить мою недоверчивость и вызвать слова на желанный танец. И я попробовала придать своим страхам форму, сказала. Вот так просто освободила перегруженные полочки своего сознания. А потом ещё и ещё, будто молчала целую вечность и только сейчас получила возможность наконец распробовать каждую букву на вкус. Мне почти не было страшно что меня перебьют, не услышат, не поймут, потому что глаза напротив ни осуждать, ни врать не умели. Только завораживать и спасать, спасать и завораживать. И так до самой бесконечности. За время моей исповеди эмоции на таком чужом-родном лице почти не менялись, то ли боясь спугнуть откровение, то ли не желая быть раскрытыми. Но что бы там ни было, Чонхо слушал, внимательно и осторожно, так как умеют только близкие люди, так как было жизненно необходимо мне. Только за это я чувствовала на себе огромную тяжесть долга, хоть и в одночасье каждая клеточка моего тела наполнилась искренней благодарностью. Ровно до тех пор, пока в конце затянувшейся слёзно-сопливой тирады Чхве не обнял меня. Не голосом, руками. Такими надёжными и сильными, будто до меня и правда спасал целый мир одним своим существованием. По телу всего за мгновение разлилось тепло, желанное и такое далёкое для моих вечно холодных рук и сердца, что самым безобидным решением для меня влюбленной оказалось свернуть всё на температуру. Судя по непривычно смущенному Чхве, моей отговоркой он тоже с удовольствием воспользуется, когда недавние объятия ни раз всплывут в его памяти. — Нужно лечиться, нельзя болеть, — получилось как-то слишком заботливо для обычной соседки, но даже если Чонхо и заметил, виду учтиво не подал. Только моё сердце странно отозвалось на слова, словно носом тыкая в смысл сказанного. От простуды ведь вылечиться можно, а от влюбленности-зависимости лекарств даже в самой дорогой аптеке не продают. Видимо, боятся побочных эффектов. Желание наконец оторвать себя от оценивания мягкого ковра и хотя бы пробежаться взглядом по притихшему Чхве, оказалось равносильно неисправимой ошибке. Я была поймана на месте преступления, вот такое чувство возникло внутри, как только мой взгляд вдруг встретился с тёплым чужим. Мысль о том смотрит ли Чонхо на всех так обезоруживающе искренне, улетучилась всего за секунды, ведь до здравого смысла хоть медленно, но дошло, что на самом деле это самое преступление совершила не я. Чхве молчаливо наблюдал за мной и моим интересом к его ковру ещё с того момента как объятия были разорваны, слёзы вытерты, а стыд далеко упрятан. — Увидели что-нибудь? — адресованная мне ранее фраза, вернулась неожиданно быстро, но интерес оказался сильнее простого чувства такта. Обратиться на «ты» вдруг стало чем-то невозможным, просто потому что это единственная оставшаяся граница до моего безумия. Просто потому что тогда моё глупое сердце сделало бы ещё один шаг туда, откуда не возвращаются. — Даже самые страшные сны заканчиваются, когда ты просыпаешься, — я была готова услышать всё, что угодно но только не простую истину, которую так долго не хотела принимать. Истину, которая из уст Чхве внезапно приобрела совсем иной смысл, будто была покрыта магической пыльцой, будто всегда хранила в себе решение. И откуда в юном парне столько нерастраченной мудрости, я даже спросить не успела, Чонхо всего одним предложением подвёл меня к краю: — Когда солнце взойдет, тьма рассеется. Знал бы он, что в моей жизни такое солнце уже взошло. Неожиданно и точно в тот самый момент, когда вечная ночь почти закончила расставлять свои сети-созвездия. Такое солнце сидит сейчас на расстоянии вытянутой руки и тепло-тепло улыбается, неосознанно согревая меня, совсем потерянную и нерешительную, неосознанно освещая путь моей забившейся в уголок души. Говорят, если слишком близко подобраться к яркой звезде, она сожжёт тебя, но даже знание такого факта не помогло. Каждая моя клеточка так и тянулась вперёд, туда, где солнце восходит, туда, где оно светит, туда, где меня на самом деле вряд ли ждёт. С какой именно минуты обычное волнение о соседе закончилось разговором по душам и своеобразной игрой в гляделки, я не заметила. Ровно как и того, что слушать рассказы едва ли знакомого тебе человека очень и очень интересно, и чай в соседней квартире куда вкуснее чем в твоей собственной. Да и Чонхо, по правде говоря, не казался чужим. Было в нём что-то близкое, родное, своё. Будто я видела перед собой кого-то очень важного моему сердцу, кого-то совершенно точно незаменимого. Человека, связь с которым сохранилась из прошлой жизни, а может и из позапрошлой вовсе. Иначе свое состояние в его присутствии объяснить бы не смогла никак, даже собрав все азбуки этого мира. Внутри меня происходило что-то невообразимое от одного только взгляда, случайно брошенного в мою сторону, что уж говорить об улыбке, заменившей, кажется, воздух. Сколько бы мы ещё так просидели наверняка знала только вселенная, но кашель, напомнивший о больном состоянии сидящего напротив меня Чхве, настойчиво вернул в реальность. Реальность, в которой по правде и находиться то не хотелось, только если не рядом с парнем-солнцем. — А я ведь даже не подумал о том, что ты можешь заразиться, — Чонхо внезапно почувствовал себя ужасно виноватым, опустив взгляд куда-то в глубины пустой чашки. От чего-то внутри всё завыло израненным зверем, вина нашла пристанище и на моих плечах. Я ведь ступала в самую пучину зависимости не для того, чтобы её причина сейчас чувствовала передо мной вину. — Глупости это всё, зараза к заразе не липнет, — говорить всё, что вздумается, моя не самая лучшая черта, если не сказать большего. Но по какой-то неведомой причине рядом с этим парнем тотальный контроль за любым словом пал, хотелось говорить обо всём и побольше. Меня ведь слушали, понимали и поддерживали, именно здесь, в чужой квартире и в чужой жизни. Сумасшествие, которое мне ужасно захотелось продлить ещё, хотя бы на чуть-чуть, чтобы после долго-долго вспоминать посиделки с солнцем за чашечкой травяного чая. Уходить домой впервые за долгое время не хотелось. Как будто какие-то невидимые нити безмолвно тянули меня обратно к Чонхо, стоило мне только сделать шаг к выходу. Но несмотря на обширный перечень прав человека, права остаться там, где тебе хорошо, задекларировано не было. Противиться букве закона я почему-то не стала, находя в ней оправдание своей трусости. Поэтому после горсти таблеток вперемешку с витаминами, которые под моим настойчивым взглядом Чхве всё же пришлось выпить, я ушла, стараясь как можно тише закрыть дверь в комнату. Вот только меня никак не покидало ощущение, что эта дверь вела к чему-то другому, более ценному и нужному нам обоим. Как пережить очередную холодную ночь, с её липкими кошмарами и щупальцами тревоги, я даже подумать боялась, ведь ответ напрашивался только один, совершенно неутешительный и грустный. Голосом на этот раз меня никто обнимать-спасать не будет. Чонхо самого вытаскивать из лап простуды коварной нужно, я, к слову, даже этого сделать для него не могла. По глазам как-то прочитала, что этот парень помощь с трудом примет даже от близкого человека, не то что от своей соседки-чудачки. Так мы и остались наедине: я со страхами и болью, Чхве с температурой. Наверное, единственной здравой мыслью, поселившейся в моей голове, оказался пунктик проведать, и плевать как-то вдруг стало на то, что в друзья к друг другу мы не записывались, просто по великой случайности живём рядом. И всё по той же великой случайности соседи, между которыми связь прочнее любого железа будет, об этом почему-то всё внутри навязчиво шептало. Откуда только эти невозможные мысли взялись, я не знала, просто тешила себя своим шестым чувством, молясь, чтобы утро поскорее настало. Чтобы хотя бы сегодня обошлось, и моя комната по привычке не заполнилась испуганными всхлипами в подушку. Не обошлось. Настенные часы уже совсем по-дружески поймали мой растерянный взгляд, указывая стрелками на два часа после полуночи. До рассвета ещё целых сто восемьдесят минут, а я в подушке уже не одну слабость успела спрятать. С недавних пор безысходность для меня выглядела именно так, в полутемной комнате, без солнечного света, без красивого успокаивающего голоса. Самым наивным за последнее время оказалась поселившаяся внутри надежда-обманщица, с лёгкостью подтолкнувшая к тому, что тепло недавних объятий обязательно укроет мою потрепанную страхами душу от приевшегося ночного ужаса. Не укрыло. Нет у воспоминаний таких полномочий и никогда не было. И плевать, что аккуратные прикосновения, солнцем усыпанные, до сих пор ощущались настолько реально, будто стоило только обернуться и сонный Чонхо помашет мне рукой. Не помашет. Какие-то секунды и ноги сами понесли по привычному лечебному маршруту, — холодный пол, моими босыми ступнями согретый, небольшой столик, так сильно обожаемый мизинцами, и стена, к которой не то что спиной, всем сердцем своим прислониться хотелось. — Надеюсь, температура отступила и ты спишь спокойно, — сосед никогда бы не услышал мой тихий скулеж, и не ответил бы тоже никогда. Поэтому строить ночной монолог мне даже здравый смысл запретить не смог, неразборчиво что-то бормочущий. Наверное, только в такие моменты ненавистного одиночества, я смела себе признаться в том, что тоже нуждаюсь в тепле, что не такая сильная и всемогущая, коей до побелевших костяшек хотела казаться днём. Я всего лишь обнимаю стенку словно маленький потерявшийся ребёнок и нуждаюсь в одном солнечном парне. Почему именно в нём, объяснить не смогла бы даже спустя вечность. Просто так сложились звёзды, указав на Чонхо своим светом. Просто потому что это он, такой драгоценный и нереальный до самых кончиков ресниц, и других причин не нужно вовсе. Телефон, до этого мирно лежащий на столе, зазвонил так внезапно, что от неожиданности всю меня можно было собирать по кусочкам. Как следствие руки до позорного сильно дрожали, с первого раза даже на звонок ответить не получилось. Почему-то именно сегодня я не задумываясь отошла от принципа не принимать вызов с незнакомого номера. Возможно я была на той грани истерики, что спокойно могла себе позволить говорить даже с оператором мобильной связи, лишь бы не давиться гнетущей тишиной комнаты. — Прости, испугалась наверно, — голос на том конце показался не то что знакомым, от чего-то вдруг безумно родным. И я выдохнула. Так оглушительно, будто только что весь груз, тянущий мои плечи к земле, наконец исчез. Звонил Чонхо. Вот так вот запросто, безо всяких отговорок, в третьем часу ночи, одними только словами собирая меня разбитую в кучу. — Снова кошмар приснился? Спрашивать откуда он узнал мой номер, да и вообще обо всём, не было смысла. Всё казалось таким очевидным, до поднявшейся внутри тошноты. Чхве слышал. Точно так же, как и предыдущие разы, после чего мои всхлипы и боль вдруг уместились у него в одном предложении. Насколько же жалкой я казалась каждую ночь, когда стенка-предательница открывала мои удушающие страхи напоказ, когда вот так без разрешения позволяла соседу наблюдать за моей душой. И насколько глупой была я, когда думала, что кто-то просто так стал бы ночи напролёт менять сны на пение. — Спасибо, — а больше мне и сказать то нечего было, внутри кричала только благодарность, способная разорвать кажется даже внутренности, не будь она озвучена. Почему вдруг совершенно чужой человек делал для меня так много, представить себе оказалось трудно. Что сподвигло Чхве помогать своей соседке выбираться из ямы, я вряд ли узнаю, он ведь не скажет, не признается ни за что. Лишь продолжит молча обнимать-спасать своим голосом, потому что даже сейчас, когда болеет, не играется солнечными лучиками с цветочками-полянками во сне, а оберегает меня. — Почему? — Просто потому что это ты, — осознание того, что вопрос был невольно озвучен пришло чуть позже, когда Чонхо вот так запросто решил бережно положить моё сердце себе в руки. От его неоднозначного ответа внутри что-то затрепыхалось, вмиг оживившаяся влюбленность не иначе. Как итог я настолько ушла в свои мысли, стараясь избавиться от самых глупых из них даже без разбора, что забыла сказать вторую по важности вещь после благодарности. И нарушить какую-то странную атмосферу, повисшую между нашими квартирами, тоже напрочь забыла. — Ты ведь болеешь, а сон самое сильное лекарство. Так почему даже сейчас спасаешь меня? — секунда и в трубке послышался смешок, без снисхождения или такого надоевшего сочувствия. Обычный искренний смешок, словно реакция на заботу друга. И я растаяла. Улыбающийся парень виделся мне так чётко, и стена впервые за недели не стала этому преградой. Моё воображение справлялось на ура. Сосед не казался тем, кто так просто открывается другим, дарит свою драгоценную улыбку или же просто разговаривает, особенно по ночам. Он был одним из тех людей, которые привыкают, но не сразу, впускают в свою жизнь, но не с первых дней, которые дорожат очень сильно, но лишь несколькими. Стоило ли надеяться, что смогу стать одной из этих нескольких, для которых Чхве будет собой настоящим, я подумать не смела. — Просто потому что это ты, — Чонхо повторил свои слова так обыденно, будто у всех его поступков причиной была я, и он просто привык. Вот только что делать мне с его ответом-утверждением я знать не знала, незаметно для себя понимая, что реальную причину я вряд ли узнаю так просто. А впрочем, ответ на заданный ранее вопрос едва ли волновал меня в сравнении с лечебным сном, которого парень себя вот так необдуманно лишал. И что-то мне подсказывало, — даже аргументы не подействуют, спать никто из нас не пойдёт. Оставшиеся несколько часов мы просто-напросто болтали, словно старые приятели, не видевшие друг друга какие-то несколько лет. Оказывается Чхве хорошо управляется с мячом и раньше хотел быть футболистом. На этом отрывке рассказа я незаметно для самой себя решила сходить на ближайший матч его любимой команды, хоть никогда этим видом спорта не интересовалась, лишь во времена средней школы изредка с мальчишками играла, потому что было весело. В тот момент, когда сосед открыл страшную тайну, сказав, что слышал как пою я, стало безумно стыдно. Наверное, это первый раз, когда я возненавидела наши стены. Просто потому что ко мне снова без разрешения впустили, и даже факт того, что это был парень-солнце, их никак не оправдывал. К концу нашего разговора по душам, я знала о Чонхо чуть больше, чем было известно любому другому соседу. И даже этот казалось бы незначительный факт грел всю меня куда получше колючего пледа. — Я ведь говорил, когда солнце взойдет, тьма рассеется, — очередная истина из уст парня прозвучала так легко и искренне, будто всегда лежала на поверхности этой вселенной, прямо за моими окнами, в которых отражался рассвет. Прислушавшись к порхающим внутри бабочкам, захотелось всеми свободными ладошками этого мира прикрыть себе рот, чтобы ненароком в ответ не проболтаться, что как только это самое солнце появилось из-за горизонта, я пропала безвозвратно, снова. Чтобы не проболтаться, что так будет и завтра, и послезавтра, кажется, до тех самых пор, пока яркая звезда привычно будет восходить.

***

С той самой ночи болтовни ни о чём и обо всём сразу, прошёл целый месяц. Поначалу казалось, что рассвет, который мне удалось встретить вместе с Хо, будет последним общим моментом в жизни двух соседей, но я ошиблась. Кажется, именно с него всё и началось. Понемногу тьма рассеялась, как и неловкость между нами. Теперь по утрам меня ждала не просто дежурная улыбка, а самая искренняя и тёплая. Да и в целом Чонхо как-то незаметно даже для моей бдительной натуры по крупинкам создал такую атмосферу, что даже дома я чувствовала себя не так комфортно как с ним. Вот это хрустальное ощущение нужности накрывало с ног до головы именно рядом с человеком, который голосом своим меня обнимал даже не зная толком. Что говорить о сейчас, когда мы не просто незнакомые соседи, пьющие чай в лечебных целях, а близкие люди, оберегающие улыбки друг друга. Сердце ведь спасти не смогли, по крайней мере, моё. «Прости, не смогу позвонить ночью, нужно до утра закончить песню. Скоро сдача групповой работы» С какого момента даже сообщения, отправленные Чхве, стали для меня ценнее любого золота, я не заметила. Лишь с каждым днём всё сильнее кутаясь в солнечный тёплый плед, которым он незаметно меня обнимал. Если скажу, что не расстроилась после полученной вести, нагло совру. Внутри будто всё подобралось, без возможности выдохнуть. То ли от осознания того, что сегодня придется голыми руками бороться с ядовитыми кошмарами, то ли от того, что Хо проведет эту ненавистную ночь не за привычной тонкой стенкой, а по расстоянию будто вовсе в другой вселенной. Выдох. Главное, чтобы с ним всё было в порядке, остальное тоже с каких-то пор стало для меня совсем незначительным. «Береги горло, и свои силы тоже. Иначе буду ворчать» А ворчать я действительно собиралась. И не потому что будто частичку от сердца отрывала, оставаясь без спасительного голоса до рассвета. Просто за здоровьем своим Чхве совершенно следить не хотел, отмахиваясь целым списком дел, которые нужно сделать за день, а в последнее время и за ночь. Какое тут любящее сердце молчать будет, не моё точно. Только толку от заботы и не было вовсе, Чонхо, будто зная каждую мою слабость, связанную с ним, умело делал вид будто непременно послушает меня в этот раз, будто не будет снова давать повода для беспокойства. Ещё как будет, пусть и неосознанно. В этом весь он, до самой последней косточки, насквозь пропитан трудолюбием и не принятием помощи от кого-либо. Иной раз даже посмотреть на него без боли не могу, настолько синяки под глазами кажутся огромными безднами. Настенные часы вдруг стали незаменимым атрибутом моей ночной несладкой жизни, по давней дружбе подсчитывая секунды громче. А я, свернувшись калачиком на огромной кровати, минуты. Если бы только можно было словно под гипнозом уснуть благодаря этому монотонному звуку, рассвет в моей жизни наступил бы быстрей. По правде, нет. Об этом будто каждая клеточка внутри меня кричала, чтобы я услышала, чтобы не обманывала себя так жестоко. Ведь тьма рассеется, только когда солнце взойдет. А оно сейчас до изнеможения с нотами в схватке работает и сегодня никак не придет. В памяти внезапно возникли слова милого диктора из вечерних новостей. Этой ночью должен быть звездопад, красивый и всего несколько минут длиной. Я хоть и любила звёздное небо до непередаваемого искреннего восторга, в волшебные свойства падающих угольков никогда не верила. Но почему-то именно сегодня захотелось сказки, глупой и детской. Даже если моё желание догорающая звезда не выполнит, не обижусь, ведь она заберет с собой то, что вот-вот вырвется наружу. Ступать босыми ступнями по полу уже вошло в привычку, как и обнимать себя руками, дрожа не от низкой температуры, от надоедливого одиночества. А после так же привычно морщить нос от недовольства, ведь свои руки не спасают, не лечат так как его. На улице с балкона так тихо-тихо, а ещё жуть как холодно, зато в объятиях Чонхо всегда тепло. Как будто лучики солнца трепетно согревают каждую клеточку не тела, а самой души. Как будто в его уютных руках запросто умещается целая вселенная, в которой я чувствую себя защищенной от всего-всего в этом мире. Обнимать Хо по правде не только тепло, но почему-то и больно. После того как на моей талии тепло родных рук оставляет за собой разве что дрожащих мурашек, моё сердце будто скатывается куда-то вниз, далеко-далеко, грозя больше не вернуться. И так каждый ненавистный раз. Будто я не просто объятия разрываю, а собственноручно дом своей души рушу. Поймать вырвавшийся из груди возглас изумления, я банально не успела, жадно впившись взглядом в рисунки-созвездия. Ровно как и загадать какое-нибудь другое желание, совершенно не связанное с парнем-солнцем. Даже смешно как-то стало от своей наивной погибели, по пятам за сердцем бегающей. Чуть раньше, до знакомства с Чхве, даже на дни рождения в свечках из-под торта путалась, до последней не зная что загадать. А сегодня и секунды не понадобилось, сознание само его имя подкинуло. «Что загадала?» Внезапное сообщение сонного телефона заставило меня испугаться. Не звука, содержания. Того неутешительного факта, что Хо мог видеть как я, сложив ладоши, будто маленькая девочка, делилась со звездой самым сокровенным. В последний раз я так судорожно оглядывалась, когда на парту прилетела скомканная бумажка от одногруппника, боясь, чтобы преподаватель всего за секунды не оказался рядом, не заметил. Тогда удача мне улыбнулась, и балл за семестровый срез не понизили, но не сегодня. Вместо удачи мне тепло улыбался парень-солнце, как-то уж слишком подозрительно глаза прищурив. И я поняла, что пути назад попросту нет, либо сейчас судьбу испытать, либо навсегда от правды отказаться. «Тебя» Только и смогла дрожащими от искренности пальцами рассказать. Мне казалось, о любви всегда говорят вот так неумело, если вообще говорят. Чувства ведь словами передать невозможно, ни букв, ни языков во всём мире не хватит, в такой простой истине я отчего-то была уверена. Только языком тела, от аккуратного прикосновения к прикосновению трепетному, от стайки мурашек до их нашествия. И никак иначе. От удивления, проскользнувшего на родном лице, внутри всё будто в пропасть за секунды сорвалось. Догадки о том, что Чхве не знал, и не замечал даже, всё теми же ненавистными щупальцами под кожу пробирались. Сейчас бы в пору тешить себя мыслью, будто Чонхо откровению моему удивился, но я не решилась, чтобы хоть минимальские крупицы самообладания сберечь. Так и стояла на балконе совершенно растерянная, с душой настежь открытой, панически боясь снова взглянуть вниз, где у подъезда светила самая главная звезда, точно с неба упавшая. Возможно стоило сделать вид, что речь шла совсем о другом, что Хо я звезде загадывала от большого желания увидеть прямо здесь и сейчас, не дожидаясь утра. Но по одним только глазам стало понятно, Чхве в такой правдивой лжи уже не убедишь. А когда дверной звонок настойчиво разрезал давящую тишину, осознание происходящего будто ледяной водой с головы до ног окатило. Прятаться в уютной квартирке как оказалось негде, либо с балкона к звёздам, либо под одеяло к монстрам. Впервые я добровольно пошла на второе, про себя ругаясь за идею обменяться с соседом кодом от входной двери на любой экстренный случай. Через сколько моё укрытие обнаружат, я старалась не думать, на космической скорости перебирая все возможные отговорки для Чонхо. Саму себя я то уже никак не оправдаю, погрязла в трусости по самое не балуй и сижу. Зачем только начинала правду говорить не знаю, под воздействием звездопада и магнитных бурь не иначе. В момент, когда быстрые шаги послышались совсем близко, я была похожа на зайчика-трусишку, куда сильнее, чем миленькие зверушки на моей детской пижаме. Что сказать или хотя бы как себя повести я не знала, искренне надеясь, что Хо поверит в то, что я сплю, с головой утонув в одеяле. Но его провести всегда было задачей нелёгкой, а в случае со мной и вовсе нереальной. Знал же меня от а до я, ни капельки своего преимущества не скрывая. Вот только как тогда мои чувства к себе проглядел, лавой из вулкана извергаемые, я никак понять не могла. А додумать даже не дали, самым наглым образом стянув одеяло-укрытие по плечи. — Чонхо, а ты чего тут? Говорил же что до утра песней занят будешь. Строить из себя дурочку я с трудом умела, да и врать никогда не любила. Но от мысли, что моя необдуманная правда возведет между нами стену прочнее здешних кирпичных, актерская игра как-то сама по себе активировалась. Главное принять уверенное положение, облокотившись на спинку кровати, и с таким же взглядом заглянуть в самую пучину своего сумасшествия. Несколько секунд тишины и мне даже показалось, что я справилась со своей задачей. Но улыбка, каждой моей клеточкой обожаемая, без слов на лопатки такую глупую дерзость уложила. — Я ведь тоже желание загадал. В полумраке комнаты губительная глубина карих омутов казалась ещё более манящей, будто специально зазывала пойти ко дну, которого на самом деле в глазах Чхве для меня давным-давно уже не было. Сложившаяся ситуация казалась мне до предела накаленной, не нервами, ожиданием. Создавалось ощущение, будто стоит только поднести спичку и всё вокруг окутает пламя. Но мне даже страшно не было, внутри ведь всё давным-давно горело. Пожаром, о котором сердце напротив даже не подозревало или умело делало вид. — Надеюсь, что-то нужное тебе. Звёзды, кажется, и правда нас слышат, даже когда падают вниз. Последнее предложение я почти пробубнела в поджатые к груди колени, пытаясь скрыть своё смущение, огромной волной накатившее. От чего-то и уши ладошками закрыть захотелось, только бы не позволить себе услышать искренность, от которой задохнуться на месте можно. Но мне даже пискнуть не позволили, аккуратно за кончики пальцев притягивая к безумно бьющемуся сердцу. Как оказалось позднее, не моему вовсе, а чужому-такому-родному, на азбуке любви что-то говорящему. И я по-наивному забылась, полностью растворяясь в нереальном моменте, впервые слыша признание не словами произнесенное. Даже спустя минуты моя ладонь продолжала греться на широкой груди, а я всё никак не могла подобрать слов, чтобы ответить Хо. Не могла найти в себе смелость сказать хоть что-нибудь. Голосом своим обнимать-спасать умел только один человек, я же могла только неаккуратно разрушить царившее вокруг волшебство. Не хотелось. Даже держать глаза широко раскрытыми, как несколькими минутами ранее. Единственным желанием оказалось уснуть в родных объятиях и больше никогда не прятаться. Ни от чувств своих, ни от взгляда Чонхо, струны души внутри меня перебирающего. Уведомление от нового сообщения вмиг вырвало меня из какого-то незнакомого оцепенения. Даже дышать легче стало. Ровно до того момента, пока всё такими же дрожащими от переизбытка эмоций пальцами не открыла несколько строк. После прочтения которых я о воздухе вовсе забыла, уверенно полагая, что для жизни мне ничего не нужно, кроме парня-солнца, всё это время меня улыбкой обнимающего. «Я загадал рассветы с тобой встречать до самой бесконечности. Как думаешь, звёзды и правда желания исполняют? Объятия в знак положительного ответа принимаются» Отрывать взгляд от яркого экрана и снова потеряться в глубинах глаз напротив я не спешила, желая хоть немного перевести дух. Этой ночью моё сердце до этого жалостно скулящее, наконец в одеяла спокойствия укуталось, монстры под кроватью и вовсе заткнулись, страшась ничего не подозревающего Хо. Вдох. И выдох. Оставить лёгкий поцелуй на щеке мне куда сильнее захотелось, чтобы решить всё и сразу, чтобы наконец сделать тот самый последний шаг туда, откуда не возвращаются. И я не думая, шагнула, кажется в самую глубокую бездну Чхве-вселенной, самую тёплую и существующую для меня одной только. — Исполняют, ещё как.