Сны об Италии

      И он безостановочно любил её.       Иногда, не выдержав вида её стройных ног в пышных кружевных юбках, прижимал к стене какого-нибудь глухого закоулка прямо в стоящем сейчас в лесах, а потому малолюдном знаменитом соборе, взбрасывая пену кружев на самые загорелые плечи, до боли сжимая в кулаках румяные бёдра и оттопыренные округлые ягодицы, и шумно вбивался между расставленных ног под тихие стоны, слетающие с истерзанных поцелуями припухлых губ. Потом кусал нежную шею с выбившимися из высокой причёски завитками волос, с сожалением вытаскивал член из шёлковой нежности створок, и густые капли с глухим стуком падали на прохладные прямоугольники каменных плит пола. И ему отнюдь не казалось это кощунством, а напротив, священнодействием — испытывать фантастическое блаженство в этом фантастическом величественном здании.       Но более того любил неторопливо погружаться между раскинутых ног в темноте гостиничного номера, освещённого лишь полной жёлтой луной — неизменной спутницей бесчисленного сонма людских свиданий. Тогда он мог не торопясь сжимать и оглаживать каждую из белых грудей, гладить и ласкать нежную кожу на тонких выступающих рёбрах, когда она, повинуясь его ласкам, выгибалась под ним. Он вглядывался в её лицо, вбиваясь в неё в неторопливом ритме, на то, как дрожали тени от ресниц на щеках, как блестели зубы между приоткрытыми губами, испускавшими короткие всхлипы и вздохи. Смотрел и не мог насмотреться. И старался не спать, даже когда, изнеженная и утомлённая, она засыпала в клубке его объятий, не желая упустить ни мига, проведённого рядом с нею. Но после недолгого, но всё же сморившего его сна, тут же просыпался, как только солнечные зайчики от плескавшейся в фонтане под окнами гостиницы воды начинали весело плясать по стенам узкого смешного номера.

***

      Бен приехал в Италию на конгресс Европейского сообщества писателей. Приехал американским журналистом в этот чуждый мир вековых литературных традиций, замков с увитыми плющом ноздреватыми стенами, полный солнца, морской воды и набивающей оскомину самобытности.       И самый конгресс проходил даже не в Риме, а в каком-то заштатном захолустном Турине, из которого, правда, была возможность выбраться в другие города этой крошечной в сопоставлении с просторами Америки страны.       Ему было в общем-то всё равно, куда лететь. Выбор пал на Милан, потому что там в это время проживал старинный друг отца — профессора археологии. Дома Бен только пожимал плечами в ответ на телефонную просьбу непременно увидеться с Чуи (это шутливое прозвище осталось у наверняка седовласого уже учёного со времён студенческих экспедиций на раскопки в Египет), а сейчас вдруг решился, легкомысленно махнув рукой самому себе: Милан, так Милан.       Летевший из Турина в Милан самолёт был небольшим, затянутая в узкое серое платье стюардесса покачивала бёдрами, заученно улыбалась и раздавала пассажирам наваленные на подносе горкой конфеты в ярких разноцветных обёртках — чтобы не закладывало уши. Она улыбнулась и Бену — как-то заискивающе, но и призывно, и он поскорее отвернулся, перекатывая за щекой конфету, гладкую, как морская галька, и отдающую кислым вкусом барбариса.       Чуи громко обрадовался, басовито гудел, сверкал маленькими, сохранившими молодой блеск и задор глазами из-под густых насупленных бровей, тряс сивой густой шевелюрой и рыжей бородой и расспрашивал сразу обо всём: об отце, о конгрессе, об Италии и его впечатлениях о ней, о матери и о дяде. Бена неожиданно растрогал и обрадовал тёплый приём, он кашлял, пытаясь скрыть смущение, щурился, передавал и принимал бесчисленные приветы, и вспоминал, как Чуи был бесконечно добр к нему, когда Бен, нескладным длинноногим мальцом околачивался в той или иной экспедиции, куда периодически брал его с собой отец, чувствуя себя там неприкаянным и никому не нужным.       Старый профессор засуетился, захлопотал, стал кому-то звонить и собрал целый званый обед, несмотря на отчаянное сопротивление Бена. Но Чуи слушать ничего не пожелал, его старинная и верная кухарка, она же экономка, Маз приготовила тяжеловатый и сытный миланский обед. И вскоре в гостиной раздался чопорный и тонкий голос Пия — секретаря Американского консульства, а потом прикатил на пузатом бело-синем автомобиле Fiat такой же приземистый, круглый и коренастый Арчи — коллега и незаменимый ассистент профессора. А потом, когда приунывший было Бен совсем приготовился заскучать в компании милых, но пресных старичков, знойный и порывистый миланский ветер всколыхнул тюлевые белые занавеси балкона, и в гостиную вошла новая гостья.       Она была премиленькой, эта британка, соседка Чуи. Окинула Бена взглядом каре-зелёных, несколько туманного цвета глаз и прошла на кухню — помочь Маз, а её пышные и короткие юбки погромыхивали при каждом движении, и гипнотически раскачивался вправо-влево «конский хвост», собранный высоко на затылке.       Обед вышел весёлым и происходил словно бы циклами: стоило Маз переменить блюдо, как менялся рассказчик и тема общего разговора. Когда, прямо перед десертом, очередь дошла до Рей — так звали эту молоденькую журналистку, чуть ли не впервые выбравшуюся заграницу, она тут же рассказала, каким именно образом производятся золотые туфли на шпильках и немедленно продемонстрировала их, сняв одну непосредственно со своей ноги и пустив её по рукам. Туфелька казалась крошечной, пахла кожей, и у Бена почему-то вспотели ладони, когда он представил, что мог бы сам надевать эти туфельки на стройные ножки Рей.       После обеда все наперебой принялись уговаривать Бена задержаться в Милане, обещав показать ему достопримечательности в лучшем виде.       — Останьтесь, право же, останьтесь здесь, Бен, — проговорила нежно и Рей, доверительно прикоснувшись к его руке, и Бен как-то бездумно и отчаянно кивнул, глядя в туманные её глаза.       А назавтра Бен, уже снявший номер в небольшой двухэтажной гостинице, выходящей на маленькую площадь с фонтаном («Пьяцца», все площади называются здесь «пьяцца», — поясняла ему потом Рей), шёл за Рей к прославленной «галерее» — огромному пассажу — ощущая всей кожей неподвижный и желтоватый жар миланских улиц.

***

      В фонтанах журчала вода, и так же звенел её смех, когда она вела его за руку по маленьким, уставленным столиками ресторанчиков площадям. Волосы, поднятые в высокий хвост на затылке, качались туда-сюда в такт её лёгким шагам, вода ослепляла искрами солнечного света, но ещё больше ослепляла её улыбка, ровные белые зубы, которые она то и дело показывала, весело смеясь от подсмотренной уличной сценки, от брызг, которыми окропил её проказник-ветер, да и просто от радости, рождённой ниоткуда: солнечным днём, разноцветными полосатыми тентами кофеен, хлопаньем крыльев голубей. Бен чувствовал себя размягчённым, оглохшим и ослепшим от навалившегося на него враз ощущения полноты жизни и простого человеческого счастья.       Рей пила воду из фонтана, подняв на него свои туманные глаза над кромкой стакана, а он купил ей миниатюрную красную гвоздику у торговки цветами — маленькой сморщенной старухи, что сидела под полотняным зонтиком и вязала красный грубый шарф. Рей засмеялась и, поблагодарив, заколола цветок в волосы, а Бен понял, что тоже изнемогает сейчас от жажды, что кажется, всё бы сейчас отдал, чтобы прикоснуться дрожащей рукой к спелым, как черешни, губам, к золотистым плечам, на которых посверкивали драгоценностями невысохшие капли воды. Она была здесь, рядом с ним, и в то же время казалась далёкой и недостижимой, как яркая южная звезда.       А потом, изнывая уже от желания, как изнывают от зноя платаны на узких итальянских улицах, он завёл её в гостиничный номер и, едва захлопнув дверь, прижал с той стороны, обхватил большими ладонями лицо, застонал в губы, вжимаясь в хрупкое тельце всё сильнее и сильнее, пока не услышал полузадушенный писк. Тогда, опомнившись, ослабил хватку, но только чтобы повернуть спиной и, чертыхаясь и проклиная сквозь зубы неуклюжие толстые пальцы, расстегнуть крючки платья и, так и не позволив скинуть со ступней золотые туфельки, перенести на кровать, сжать руками тонкий стан, изящный, как у драгоценных скрипок Страдивари. И он в полной мере ощущал себя принцем, отыскавшим наконец прекрасную незнакомку с бала.

***

      Конечно, Бен увидел и «Тайную вечерю» Леонардо, и знаменитый театр Ла Скала, к стенам которого прикасались и Байрон, и Стендаль, и сонмы других знаменитых и прославленных людей. Но Бен всё время думал, особенно остро испытав это чувство, когда стоял в сумрачном и пустом зале монастырской трапезной при церкви Санта-Мария делле Грацие, что отчего-то мы не ценим настоящее, а истово и неподдельно восторгаемся давно прошедшим — людьми, событиями, эпохой. Хотя только настоящее способно даровать нам истинное ощущение счастья, восторга и ликования, для которых и нужно-то совсем ничего: взгляд каре-зелёных глаз, затуманенных дымкой дошедшей до пика любви, лёгкий перегибистый стан, обернутый в пышные юбки, солнечный луч, скользнувший по обнажённому плечу и по рассыпанным по подушке прядям. Главное —поймать это счастье, даже если оно и застигло тебя врасплох, как подхваченная ветром, взметнувшаяся и обдавшая тебя брызгами с ног до головы вода из фонтана. Поймать и не отпускать уже никогда.