Нелюбимые

       — Мэт, зай, ты?       Голос звонкий, девичий, радостный, даже, наверное, повизгивающий на гласных. Идет в ярчайшем контрасте с тем, что все еще стоит в ушах, хотя прошел уже не один год.        — Матвей, ты? — мягкий, легкий, до зуда под ребрами родной и теплый.       Когда-нибудь он научится не сравнивать.       Когда-нибудь он отвыкнет. Перестанет искать в звонком голосе привычную мягкость. Когда-нибудь он перестанет казаться ему слишком резким, слишком громким, слишком грубым.       Слишком не ее.       Когда-нибудь.       Но не сегодня.       Матвей морщится.       Он даже не говорит о том, что его коробит от безличного, приторного «зай». Ему не нравится это дурацкое, непонятное, чужое «Мэт».       Что за Мэт вообще?       Да он и сам не понимает до конца, что значит «не нравится». Просто звучит чуждо. Непривычно и резко. Будто и не к нему обращаются.       Стащив с плеч кожанку, небрежно бросает ее на изогнутый крючок. Даже не смотрит, попал ли, зацепилась ли. Или как обычно соскользнула со светло-сиреневого женского пальто.       Судя по шороху за спиной — соскользнула.       Но ему плевать.       Даже не обернувшись, скидывает кроссовки, но пройти из узкого коридора в студию не успевает.       Инга опережает.       Подныривает под нос: маленькая, худенькая и юркая, как золотистая рыбешка в аквариуме. Даже высоко завязанный хвост такой же яркий, желто-красный и пушистый.        — Привет, — улыбается, припадая щекой к косяку, и смотрит снизу-вверх. Прямо, преданно и влюбленно.       Как щенок на большого и взрослого хозяина.       Только маленьких щенков любят.       А он…        — Привет, — ему удается улыбнуться. Раза три мысленно повторив в голове, что стоящая перед ним девушка — его девушка, он даже ее целует.       Быстро. Бегло.       Клюет в худую щеку буквально на ходу, пока проходит мимо. Привычно мажет рукой по талии. Но было сжав крепче, практически сразу же отпускает, чтобы пройти дальше в квартиру.       Не то.       Слишком худая. Талия слишком тонкая. Слишком точеная.       Инга — не плоская доска. Для своего роста она довольно фигуристая и аккуратная.       Но все в ней было не тем.       Не тот изгиб талии. Не тот взгляд. Не тот голос. Не тот запах.       Все не то.       Но Матвей насильно обрывает мысли, мимолетно морщась от их навязчивости.       Он пытается жить дальше.       Получается с трудом, со скрипом.       Но он пытается.       Новые отношения — первый шаг в новую жизнь.       И Матвей всячески старается не обращать внимание на то, что с появлением Инги, серость никуда не делась. Наоборот, сгустилась, будто бы упрекая. Но он изо дня в день, словно мантру, молитву, повторяет мысленно, что это пройдет.       Свыкнется.       Не забудет.       Нет. Никогда в жизни.       Но примет.       Запомнит уже наконец, что Инга — его девушка. И ее надо любить, а не только трахать на автомате. И то, лишь тогда, когда она первой проявит инициативу.       Инга — не дурнушка, не уродина, не серая мышка и не монашка.       Инга красивая, тонкокостная, миниатюрная девчонка с широкой улыбкой, длинным языком и озорным взглядом.       Любой бы на его месте ей ноги целовал. Но он мог расслабиться лишь тогда, когда закрывал глаза.       Совсем как сейчас.        — Ты сегодня быстро, — Инга невысокая, и ей приходится приподниматься на носочки, чтобы коснуться раковины его уха горячими губами.       Матвей ее не отталкивает, хотя чувствует, как изнутри, из глубины, поднимается холодное, вязкое отторжение.       Не отвращение. Но стойкое непринятие.       Все естество так и визжит: не то.       Все в ней не то и делает она все не так.       Не так целует, не так обнимает, не так ласкает.       Но Матвей затыкает его. Глушит. Пытаясь убедить — кого? — что так надо. Это необходимо. Пора уже свыкнуться.       Иначе — загнется.       Поэтому позволяет тонким рукам себя обнять.       И зажмуривает глаза крепче.       Чтобы вспомнить аромат ванильной вишни, стараться не приходится.       Он всплывает сам. Охотно и ярко. Зудит на рецепторах и в тандеме с закрытыми глазами позволяет поверить в то, чего нет.       И никогда уже не будет.        — Я думала, ты приедешь позже, — и даже голос, всегда резкий и «не такой», не мешает.       Он не хочет говорить.       Не хочет разрушать иллюзию, стройной мозаикой выстроившуюся в голове.       Поэтому молчит. И мысленно благодарит Ингу за то, что она не требует ответов.       Льнет к нему ближе. И он лишь краем сознания отмечает, что вместо знакомой мягкости ощущает спиной непривычную угловатость.       Сколько они уже вместе?       Он и не помнит даже. Точнее — не знает.       Но думает, что за это время мог бы давно привыкнуть.       Сколько раз он обнимал это тело? Сколько раз Инга впивалась в его плечи, содрогаясь в оргазмах? Сколько раз он целовал ее губы едва ли не до крови?       Но так и не привык.       Чужая.       Столько времени вместе, а она все еще для него чужая.       Тонкие, изящные руки ловко подныривают под футболку, невесомо пересчитывают кубики пресса. Легонько мажут вверх, а после вниз.       Инга успевает лишь выщелкнуть язычок брючного ремня, когда Матвей резко оборачивается и, подхватив под мышками, рывком сажает на что-то. Даже не замечает на что. Кажется, это какая-то тумба. Или стол. Или полка.       Ему все равно.       Инге, собственно, тоже.       Она лишь покорно выгибается, подставляя шею под быстрые, жаркие поцелуи. Обхватывает ногами его бедра. Притягивает ближе. И привычно не обращает внимание на то, что глаза у него все так же закрыты.       Ей так удобно.       Ей так комфортно.       Не думать о том, что, целуя ее, он представляет другую.

***

      Вампир смотрел холодно.       Настолько колко, Инга даже сказала бы, ядовито, что плечи передернулись сами собой. Поэтому первой увела взгляд в сторону, не выдержав давления.       Ей показалось, что она успела заметить мазнувшую по тонким мужским губам удовлетворенную ухмылку.       Сидящий напротив мужчина ее нервировал. Он ей не нравился.       Не понравился еще в ту самую злополучную ночь, когда она пересеклась с ним впервые. С ним и его другом.       Рой Лонгман и Матвей Шагарин.       Какие байки про них только не колобродили по улицам ночного города.       Байки, в свое время не помешавшие ей здорово влипнуть.       По самые уши.       В того, кого видела один раз в жизни. Но зато слышала про него едва ли не каждый день.       Казалось бы, абсурд и девчачьи глупости. Ну какая здравомыслящая девушка будет влюбляться в почти-сотлетнего вампира, который вместе со своим другом держал авторитет во всем городе наравне с той же Ассоциацией?       Но она влюбилась.       Дуреха опилковая.       По щелчку пальцев.       Да и как можно было в него не влюбиться?       Мальчишеские ямочки на щеках, лукавые улыбки, взъерошенная челка и сводящая с ума галантность.       Инга была готова душу дьяволу продать, лишь бы он заглянул в кафе, где она тогда работала, еще хотя бы разок.       И он заглянул.       Где-то с месяца два-три спустя.       Вот только это уже не он был. А его немая, измотанная и будто бы разодранная в клочья тень.       Занял самый дальний столик. Заказал виски. Потом еще виски. И еще виски.       Кафешка была круглосуточной. Но когда он заказал виски раз в седьмой или десятый, Инга твердо отказала. Не указала на дверь, не попросила покинуть заведение. Просто отказалась принять заказ.       И до сих пор помнила неожиданно нетрезвый взгляд, хотя всегда считала, что вампиры не пьянеют. Помнила клеймо ядовитой боли в его глазах. Отравляющую пустоту. Жесткий хмык. Кривую, болезненно-горькую ухмылку. И небрежно брошенное: «ну и пошла тогда на хер отсюда».       В ту ночь его слова больно уязвили.       Но в ту ночь ему было можно.       Было можно грубить, хамить, посылать всех на хер. Инга была уверена, что вздумай он тогда разгромить зал, то не стала бы мешать.       Пусть громит. Ему нужно.       Сейчас эти воспоминания вызывали тонкую улыбку.       Могла ли она в ту ночь подумать, что искреннее пожелание идти на хер станет началом их отношений?       Вот уж вряд ли.       И тем не менее, они вместе.       Инга старалась не думать о том, что их сблизило.       Сломанные люди, ну, или нелюди в их случае, не любили ковыряться в своих болячках. Они, и без их попыток сделать себе больнее, заживали омерзительно и недопустимо медленно.       Потери сближают.       Инга увидела в нем свое спасение. И смогла убедить себя в том, что и он тоже: видит в ней свой лучик света.       О том, что все не так хорошо, как она себе нафантазировала, прямо, без лишних слов говорило выражение лица сидящего напротив нее вампира.        — Вы будете что-нибудь заказывать? — Инга старалась вести себя сдержано и спокойно, как обычно. Старалась убедить себя в том, что перед ней обычный клиент, ничем не отличающийся от других.       Но Лонгман обычным не был.       И одним своим холодным взглядом вызывал двоякие чувства: Инге хотелось вскочить на ноги и спрятаться. И вместе с тем что-нибудь швырнуть в это загорелое лицо, которое можно было бы даже назвать привлекательным. Если бы не колкий взгляд, пробирающий до самого копчика.       Вопрос Лонгман ожидаемо проигнорировал.        — Оставь его, — уточнять, кого именно, не пришлось.       Фыркнув, Инга сложила руки на груди и вызывающе зыркнула из-под ассиметричной, рваной челки.        — А тебе, я смотрю, больше делать нечего, кроме как в чужие отношения лезть? — сердце готово было выпрыгнуть из глотки, но она упрямо смотрела на вампира: непозволительно прямо и дерзко.       Кто он такой, чтобы указывать ей, что делать?!       Лонгман молчал.       Молчал минуты две-три, а потом в точности скопировал ее действия: откинулся на спинку диванчика и сложил руки на груди.       Тонких губ коснулась злая, жесткая ухмылка. Взгляд темно-зеленых глаз потяжелел.        — В любовь-морковь решила поиграться? — слова неприятны. Тон неприятен.       Сидящий напротив мужчина насмехался над ней. Над ее чувствами. Ингу распирало от возмущения и раздражения на то, что он лезет не в свое дело.       На языке крутилось ядовитое «пошел ты», но она благоразумно проглотила совет идти по пути генитальному. Поэтому молча развернулась.       Хотела уйти. Но прозвучавшие слова вынудили невольно застыть.        — Думаешь, он любит тебя? — Инга не хотела реагировать. Не хотела показывать, насколько сильно резонируют слова вампира с тем зудящим под ребрами чувством, так опасно похожим на неудовлетворение. Но все равно поддалась. Обернулась через плечо.       Лонгман больше не усмехался.       И его серьезность напрягала Ингу так, что она невольно вцепилась в спинку диванчика.        — Мы уже больше полугода встречаемся, — она не понимала, кому и для чего это говорила.       Лонгману?       Чтобы что-то доказать? Но что доказывать?       То, что Матвей в ту ночь поехал к ней вовсе не из-за жалости? Не из-за того, что они оба так остро нуждались хоть в ком-то, что едва не захлебнулись в первых встречных?       А потом что?       А потом они поняли, что это удобно.       Зачем заживо гнить в собственном бессилии? Зачем культивировать и кормить зияющую пустоту внутри? Зачем целенаправленно опускаться на самое дно?       Зачем все это, если можно найти слабое утешение в ком-то другом?       Даже если ты этого другого и не знаешь толком. Да и к тому же, незнание — штука относительная. Пара-тройка трахов в алкогольном угаре, с бутылкой виски на прикроватной тумбе каким-то магическим образом превратились в постоянные отношения.       Они жили в одной квартире, спали в одной кровати, вставали под бесячее треньканье одного будильника и делили на двоих одну душевую кабинку.       Инга считала это успехом.       Инга убедила себя в том, что это хорошо. Это правильно.       Это идеально. Быть рядом с тем, кого любишь. Кого ждешь. О ком думаешь. И в кого влюбляешься с каждым днем все сильнее.       Вот только она все никак не могла понять, кого же все-таки она пыталась убедить больше: Лонгмана или же себя саму?       Вампир фыркнул. Выгнул темную, густую бровь.        — Встречаетесь? Больше полугода? — и ехидный перезвон его тона Инге совсем не понравился. И острое непринятие вгрызлось под ребра тогда, когда Лонгман гибко подался вперед. Вытянул руки и, сцепив пальцы в замок, обдал девушку неприятным, отдающим тухлым снисхождением взглядом.       Обычно так смотрели на жалких, отчаянно цепляющихся за последние соломинки поломанных кукол.        — Он просто трахает тебя больше полугода. А живет с тобой, потому что это удобно: ехать никуда не надо, удобства под боком, сервис все включено. Включи мозги, идиотка, — Лонгман говорил жестко, холодно, даже не думая подобрать слова и выразить мысли как-нибудь тактичнее. Настолько хлестко, что Инга почувствовала, как оборвало дыхание, а сердце, затрепыхавшись, застыло под ребрами сгустком колючей боли. И не унял ее даже внезапно потеплевший взгляд вампира.       Но потеплевший не от доброты сердечной, а от щемящей жалости.        — Оставь его, — Лонгман снизил голос. — Разобьешься же, пойми ты это. Рано или поздно он все равно перегорит, дальше пойдет, и руки он тебе не подаст. Потому что не сможет.        — Не правда, — Инга замотала головой. — Кто ты такой, чтобы судить его? Кто ты такой, чтобы вмешиваться в наши отношения?        — В отношения?.. — выпрямившись, Лонгман ехидно повел бровью и хмыкнул под нос. — Ты правда веришь в то, что между вами «отношения»?        — Я люблю его.       Лонгман перевел на нее взгляд. Моргнул. И задумчиво поджав губы, выдохнул:        — Сочувствую.       Инга в который раз прокручивает в голове ту встречу, произошедшую больше двух лет назад.       Жмется к Матвею теснее, трется щекой о его грудь и почему-то думает о том, что он обнимает ее не достаточно крепко. Будто для галочки. Потому что так надо.       Так принято: обнимать девушку после бурного секса, укрывать ее обнаженное, вспотевшее тело тонким одеялом, заботливо интересоваться не хочет ли она чего-нибудь, а если не хочет, закуривать. Прямо здесь, в постели.       Посттрах-этикет воспитанных людей. Нелюдей тоже.       Матвей воспитан.       Матвей очень воспитан.       Даже тогда, когда зажимал зацелованные до красноты женские губы ладонью: крепко и грубо, заглушая громкие стоны, чтобы резкий, чужой голос не раскалывал сложившуюся в голове эфемерную картинку.       Инга любит грубо. Инга не против.       Инга сама закусывала его ладонь, несвязно мыча что-то неразборчивое, словно переигрывающая второсортная порно-актриса. Царапала его спину в кровь, чувствуя пальцами, как тут же, мгновенно, затягиваются глубокие царапины.       А сейчас изможденно потягивается, ощущая всем телом приятную слабость и опустошенность. Немного портят легкое, эйфорическое настроение посеревшие воспоминания о встрече с Лонгманом. Да ненавязчивые мысли о том, что все, что делает Матвей, имеет неприятную автоматизированность.       Возвращаясь в небольшую квартиру-студию, он всегда улыбается, как только Инга выходит его встречать. Но не потому что хочет, не потому что рад встречи, а потому что надо. Он обязательно легонько поцелует ее в щеку. Но не потому что тянет, а потому что надо. Может приобнять по пути, едва ощутимо мазнув по тонкой талии. Но — опять же — лишь потому, что надо.       Он дарит ей подарки, потому что надо. Покупает цветы, потому что надо. Встречает с работы, потому что надо. Провожает до работы, потому что — снова же — надо. Слушает, как она щебечет о всякой ерунде, потому что надо.       Десятки-сотни «надо».       Свод обязательных к исполнению действий, регламентированный условным Кодексом Отношений.       Если у тебя есть девушка, ты должен ей улыбаться, целовать ее, обнимать, радовать подарками, провожать-встречать, слушать, и снова улыбаться, снова целовать, обнимать-радовать-провожать-встречать-слушать-улыбаться.       Блядский заколдованный круг.       Надо. Надо. Надо.       Но для чего надо? Кому надо?       И как ни скверно осознавать, но им обоим и надо.       Чтобы удержаться на плаву; чтобы не захлебнуться в токсичном вареве собственных уничижительных мыслей; чтобы сохранить и без того хрупкую иллюзию нормальной жизни. Нормальных отношений.       Чтобы не обидеть. Чтобы не задеть. Чтобы — зачем-то — убедить в том, что все хорошо.       Все нормально.       Но где эта пресловутая нормальность, когда они оба чувствуют фальшь и натянутость? Суррогатность.       Чувствуют, но упрямо не желают видеть.       Потому что оба боятся.       Он — боится вновь опуститься на самое дно, хотя — обернись, осмотрись, куда уж ниже?       А она — боится его отпустить.       Осознавать, что с тобой лишь потому что «надо», ощущать всю наигранность видимого внимания — очень больно.       Инга не любит боль.       Поэтому не желает думать. Не желает разбираться. Она хочет довольствоваться тем, что у нее есть. И упрямо не обращает внимание на то, что есть у нее лишь обман. Песочный замок, который смоет первым же приливом.       Она молчит.       Она глотает легкое недовольство тем, что Матвей обнимает не достаточно крепко и только потому, что так заведено. Так надо — обнимать свою девушку после секса.       Она делает вид, что не замечает, как он закрывает глаза, стоит ей лишь его коснуться: руками ли, губами — неважно.       Она не хочет разрушать свою иллюзию. Она верит в то, что со временем все наладится. Поэтому молчит, терпит, не обращает внимание, первой целует и первой же тянется к мужскому брючному ремню.        — У Янки сегодня днюха, устраивает вписку. Поехали?       Матвей затягивается.       Задумчиво смотрит на тлеющий кончик сигареты и медленно выдыхает.       Дым неохотно стелется по тяжелому воздуху.        — Не хочу.       Инга делает вид, что обижается.       Хмурит аккуратные бровки и вытягивает губы, краснота и припухлость которых еще не спала.        — Можешь одна сходить. Я отвезу, — Матвей опережает, снова затягивается и снова медленно выдыхает в потолок. Прикрывает глаза, катая на языке табачную горечь.       Непонятная ему, идиотская и бесполезная попытка избавиться от засевшего в памяти запаха ванильной вишни. Тяжелый, удушливый запах сигарет на время затмевал его, давая мизерный, собственно-то никуда ему не всравшийся, шанс войти в колею нормальной жизни.       Оставить воспоминания, все еще терзающие своей яркостью и сочностью. Оставить иллюзии, спасающие от удушья. Оставить уже наконец прошлое в прошлом. Загасить этот тонкий, свежий аромат кислой прогорклостью сигарет и начать жить дальше. Не оборачиваясь. Не сравнивая.       Быть может, тогда и кошмары прекратятся? Быть может, он перестанет просыпаться среди ночи в поту и тяжело дыша от сдавившего грудную клетку ощущения бессилия? Он перестанет искать рядом на смятых простынях следы ее присутствия. Возможно, он даже перестанет закрывать глаза, целуя других девушек.       Ему надо лишь отпустить.       Не забыть, но бережно убрать подальше легкий перезвон девичьего смеха, россыпь веснушек, лукавый взгляд аномально-алых глаз и непослушные рыжие вихры, тянувшие за собой аромат ванильной вишни.       Аромат, спасающий его от самого настоящего безумия. Аромат, позволяющий нет-нет, но вдохнуть полной грудью. Но сковывающий его по рукам и ногам. Утягивающий все глубже и глубже в пучину ненастоящей, иллюзорной жизни.       А может, ему суждено жить в этих самых иллюзиях?       В них томительно-больно от ощущения бессилия и невозможности что-либо исправить. Но в них есть она: ее образ, ее голос, тень ее улыбки и отзвуки смеха.       А что есть в реальности?       Горький запах сигарет, алкогольный угар, пыль, вереница бабских тел в койке и Инга, ставшая среди них финальной.       Ему не нравится такая реальность.       Ему тошно и от сигарет, и от пьянок-гулянок. От Инги, кстати, тоже тошно. Но он не считает себя окончательно оскотинившимся, поэтому не показывает вида.       Ну, старается. Старается имитировать нормальные отношения и понимает, что ему тошно от самого понятия «нормально», невольно признавая, что все-таки нечто мудаческое в нем все же поселилось.       Будь он «нормальным», давно бы прекратил эти странные, непонятные отношения.       У них ведь нет будущего. Совершенно.       Да и что есть будущее в отношениях?       Два кольца и свадебное платье?       Или совместная жизнь без всей этой мишуры и штампов в паспортах, надежно держащаяся на бытовухе и регулярном сексе то тут, то там, где припрет?       Если последнее, то не так уж у них все и плохо. Если последнее, то они достигли потолка и могут собой гордиться. По крайней мере, Инге нравится. Ингу все устраивает. А если что-то и не устраивает, она терпеливо молчит, даже не подозревая, что своей жертвенностью и ангельским терпением вызывает еще большее отторжение. Еще больше сгущает и без того ощутимую пластмассовость происходящего между ними.       А если все-таки первое?       Если первое, то, кажется, он обречен быть вечным холостяком: сознание упрямо отказывалось воспринимать белое платье без кровавых разводов на разодранной груди.        — Это же Янка, Мэт, — голос Инги спасает от накативших было флешбэков: в который раз уже? Матвей мимолетно морщится. — Ты же ведь понимаешь, что там будет очень, — многозначительная пауза, Инга мягко ведет пальчиком по загорелому мужскому плечу, обрисовывая контуры мышц, — очень много вампиров?       Последний раз затянувшись, Матвей вдавливает окурок в стоящую на тумбе пепельницу и, обернувшись на девушку, дразняще выдыхает дым ей в лицо. Инга игриво улыбается, прикрывает глаза. И, собственно, поэтому не видит едва заметную, горько-кислую ухмылку, спрятавшуюся в уголках мужских губ.       Знает.       Конечно же, он знает и Янку, и ее вписки, и примерный контингент ее знакомых.        — Ты настолько мне доверяешь? — Инга хитро, провокационно улыбается, подтягивается ближе и буквально выдыхает эти слова Матвею в губы.       На что тот усмехается чуть шире.       Ну, конечно, — говорит его усмешка, но тусклый взгляд выдает с головой.       Ему все равно.       Кто. Где. С кем.       Даже если Инга прыгнет в койку к другому или раздвинет ноги в VIP-кабинете «Пинты», в которую устроилась совершенно недавно, ему тоже будет все равно.       Ему все равно, когда она не отвечает на звонки. Все равно, когда она натягивает на себя вызывающе-короткие и обтягивающие тряпки. Все равно, когда ее пожирает взглядом каждый второй постоялец «Пинты».       Если она захочет от него уйти, ему тоже будет все равно.       Вот только она не захочет.        — Не парься, сама доберусь. Если что, я маякну, — Инга бодро вскакивает с постели. — Но скорее всего, я у Янки останусь, — не спрашивает разрешения, не предупреждает. Просто ставит в известность.       А Матвей и не спорит. Просто принимает к сведению и, проследив за тем, как Инга, нисколько не стесняясь наготы, нагибается за валяющимся на полу легким халатом, отворачивается.       В который раз червоточинкой свербит совесть.       Не любит.       Временами даже не хочет. Как сейчас, например.       Физиологическая потребность удовлетворяется с одного раза. Нет психологической привязки, нет душевной близости — нет и близости телесной. Не тянет.       Совершенно.       Ни капли.       Один заход: голодный и дикий. С закрытыми глазами и попытками представить на месте Инги совершенно другую, уже недоступную. Но с оргазмом приходит отрезвляющее осознание, что все это бесполезно.       Так для чего же тогда держит ее рядом?       Не дурак, видит, что терпит. Готова терпеть все его молчаливые загоны. Господи, она даже готова тягаться с призраком. Одно дело соревноваться с живой соперницей, и совсем другое — с въевшимся в подкорку образом, ставшим за годы совместной жизни идеальным во всем.       Каково это, пытаться обогнать мертвый идеал? Бежать вперед, стараться, терпеть, молчать, из кожи вон лезть, лишь бы стать совершенной, а после с оглушающей ясностью осознавать, что все без толку?       Как бы она ни пыталась, она всегда будет позади. Она никогда ее не заменит.       Но она упрямо верит в обратное.       А у него даже нет сил ее переубеждать.       Со временем она убедится в этом сама. И это ее сломает. Но помочь он ей не сможет.       Ему бы самому не захлебнуться.        — Мэт, закроешь? — и к чему все это?       Бытовая обыденность: «привет», «доброе утро», «как день?», «закрой за мной», «заедь за мной».       А за всем этим нет ничего, кроме зияющей в груди пустоты и страхов.       Матвей сдирает и без того сбитую, мятую простынь, оборачивает ее вокруг бедер и выходит в небольшой коридор. Инга уже одета: стоит перед зеркалом и старательно наносит на пухлые губы помаду нюдового, пыльно-розового оттенка. Причмокивает, чуть отстраняется и, придирчиво себя осмотрев, ловит в отражении фигуру Матвея.       Проходится жадным взглядом по обнаженному торсу: гибкий, рельефный, чуть загорелый. Инга ощущает вполне ожидаемое желание плюнуть на Янку с ее днюхой и остаться дома, провести остаток вечера и ночь более интересно.       Но ловит в отражении мужской взгляд.       Матвей старается. Правда старается выглядеть «как надо» и вести себя тоже «как надо». Но эта холодная пустота в потускневших зеленых глазах, нет-нет, но проскальзывающая в его взгляде, заставляет Ингу передумать.       Тихонько сглотнуть вставший поперек горла ком, привычно, старательно подавить горькую обиду. Но не на него, скорее на себя саму. А после широко улыбнуться и резво обернуться. Раскинуть руки в стороны и игриво крутнуться:        — Ну как? Как думаешь, Янка не обидится, если потеряется на моем фоне?       Привычная игра в нормальные отношения.       Матвей не хочет портить настроение: ни себе, ни девушке, поэтому в который раз перенимает правила и обдает стройную фигурку демонстративным, изучающим взглядом.       Инга красивая.       Тонкосложенная, гибкая и подтянутая, с точеной талией, рельефными ножками и грудью, размер которой немного не дотягивает до третьего.       Инга умеет громко смеяться, заразительно шутить. Умеет спускать на тормоза конфликты, умеет быть терпеливой, умеет быть удобной.       Мужчинам такие нравятся.       Яркие, но не вызывающие, несмотря на короткое, обтягивающее платье и высоченный устойчивый каблук ботфорт. Немного сглаживает образ то самое лавандовое пальто-оверсайз, с которого кожанка Матвея всегда соскальзывает.        — Простит. Ей не привыкать, — улыбнувшись уголком губ, Матвей говорит то, что Инга хочет слышать. Заставляет ее улыбнуться шире и вновь поверить в то, чего нет.       Такие, как она, мужчинам нравятся. В ней есть все: от привлекательной внешности до приятного характера.       Но Матвею этого недостаточно.       Не специально, но всегда он находит в ее образе все новые и новые изъяны и недостатки.       Недостатки не в привычном понимании, а недостатки в его субъективном восприятии.       Когда-нибудь он перестанет сравнивать ее и бережно хранившийся в памяти образ.       Когда-нибудь, но не сейчас.       Сейчас он невольно, сам того не замечая, думает о том, что талия у Инги непривычно тонкая, да и вся фигура в целом лишена знакомой округлости. Инга невысокая, но ему всегда кажется, что выше, чем надо. Инга рыжая, но крашенная. И это будто сильнее подчеркивает всю притворность происходящего.       Руки все еще помнят изгибы совершенно другого тела: не идеального, без осиной талии и поджарых ног. Помнят россыпь ярких веснушек, припорошивших не только вздернутый нос и щеки, но и округлые плечи, маленькую грудь и острые лопатки.       Образ в памяти все еще слишком ярок, слишком свеж, несмотря на прошедшее время, чтобы не сравнивать.       И Инга это понимает. Но молчит. Терпит. Не акцентирует на этом ни грамма внимания, будто и не чувствует всю пустоту наигранного взгляда и притянутой улыбки.        — Не скучай, — привычно клюет Матвея в щеку, но почему-то старается не касаться.       Чтобы не испачкать помадой, — убеждает себя и гонит прочь мысли о том, что, если мужчина твой, то нет смысла осторожничать и аккуратничать. Он — твой, хоть купола ты на нем рисуй этой чертовой помадой-нюд.        — Люблю тебя, — и продолжает верить в то, что все наладится, даже тогда, когда не слышит ответа.       Матвей молчит.       Не говорит ей не задерживаться, не советует быть аккуратнее, не просит позвонить, как доберется, и не журит о том, чтобы не напивалась, хотя споить вампира не так-то и легко.       Матвей лишь молча закрывает за ней дверь и возвращается в спальную зону. Но только для того, чтобы подхватить телефон и пачку сигарет, а после, не заботясь о внешнем виде, выйти на балкон.       И закурить, отрешенно облизнуться, чувствуя на губах бумажную прогорклость вперемешку с табачной химозой. Равнодушно осмотреть раскинувшуюся панораму вечернего города.       И невольно отвлечься, когда на соседнем балконе разгорается самая настоящая драма, начавшаяся с длинного, возмущенного выдоха.        — Ритка! А ну!.. Совсем стыд потерял, — последний камушек прилетает в огород Матвея. Разбушевавшаяся соседка, имя которой он до сих пор не знает, вцепляется в руку той самой Ритки — вчерашней девятиклассницы, которая беззастенчиво рассматривает самого Матвея.       На требование не заниматься непотребством — ишь ты, на полуголых мужиков на ночь глядя смотрит! — Ритка реагирует не охотно. Ее буквально буксируют с балкона, и Матвей, глубоко затянувшись, не удерживает порыва и подмигивает.       Зачем? Сам не понимает.       Ритка тут же давит улыбку и, удовлетворенная, все-таки подчиняется матери.        — Бесстыдник! — припечатывает та напоследок и уходит следом.       Матвей лишь фыркает и снова затягивается, откровенно не понимая, за что его отчитали.       За то что стоит в простыне на своем балконе?       Если так ратуют за целомудренность своих половозрелых, но не совсем ответственных детишек, могли бы уже свой застеклить и не выносить соседям мозг.       От мыслей отрывает входящий звонок.       Матвей равнодушно смотрит на вереницу цифр незнакомого номера. Косит взглядом на часы.       И пожав плечами, принимает вызов со ставшим привычным равнодушием.        — Эм-м-м, здравствуйте, — звонившая теряется. Видимо, не ждала, что в такое время ей ответят. Матвей молчит, даже не здоровается, не обозначает свое внимание банальным, простейшим «да?». А девушка будто этого и не замечает. — Извините, что звоню так поздно… Просто работа… А, неважно. Меня Катя зовут, мне ваш номер Лидия Анатольевна дала…       Девушка замолкает буквально на пару секунд, чтобы перевести дух: слишком быстро она тараторила, тем самым демонстрируя волнение. А Матвей в эти пары секунд хмурится и пытается понять, что за Лидия Анатольевна.       А поняв, чувствует, как вновь загоняет себя в удушливые рамки.        — …ваша соседка. Я живу в квартире, которую вы раньше снимали. И, в общем, я тут нашла некоторые ваши вещи. Они в коробках, я ничего не распечатывала. Не могли бы вы забрать их? — девушка, наконец, замолкает в ожидании ответа.       А Матвей не чувствует ничего, кроме сводящей с ума пустоты и кольнувшего по нервам желания сбросить вызов.        — Можете выбросить, — на том конце тихо, судорожно выдыхают. А Матвей с трудом узнает собственный голос.        — Но… как же. Это же ваши вещи, я не могу их выбросить. А если там что-то важное? Что-то… дорогое?       Горький дым встает поперек горла и заставляет сухо закашлять.       Все дорогое, что было когда-то в той квартире, он уже похоронил.       Буквально.       Девушка на том конце словно чувствует что-то.       Чувствует тяжесть. Чувствует невидимый, но гнетущий флер потери.        — М-м-м, в общем, придете, когда вам будет удобно. Если что, запасной ключ от квартиры есть у Лидии Анатольевны, думаю, она вас помнит. Заберете вещи, как сможете. И простите еще раз за поздний звонок. Всего доброго, — отключается.       Матвей даже слово вставить не успевает, а она уже отключается.       Где-то с минуту смотрит на вереницу входящих вызовов. Чувствует неожиданную злость, и сам не понимает, на что и из-за чего. Но было выстрелившее импульсом желание перезвонить гасит.       И что он ей скажет, этой Кате?       Чтобы не заморачивалась и вышвырнула те коробки в мусорный контейнер?       Глупость какая.       Он просто не придет, и пусть идет все к черту.       Он ни за что не вернется в ту квартиру, стены которой навсегда в его восприятии пропитались запахом ее крови.       Губы кривятся в сардонической, горькой ухмылке.       Не вернется, ага.       В квартиру не вернется. Он не может заставить себя даже в подъезд зайти: все нутро тут же раскурочивает, аж дышать становится невыносимо.       Но это не мешает ему каждый день приходить к серой коробке многоэтажки.       Она совсем не такая, как эта.       Тот дом старый, всего шесть этажей, на одной из которых пристроилась скромная однушка: такая, каких в городах тысячи. В подвалах живут бездомные кошки, а замки на железных квартирных дверях всегда заедает. Во дворе того дома растут раскидистые осины и рябины, а перед подъездами разбиты клумбы с многолетними пионами, желтыми шарами и шиповником. Дороги там отвратные, тротуары залатанные ямо-заплаточными работами, а на первых этажах всегда живут социально неустроенные люди: Серега — любитель выпить, Левка — любитель шырнуться по выходным, Каринка — девчонка, вынужденная работать в свои шестнадцать, чтобы прокормить младших братьев, пока тот самый Серега тусует на выходных с тем самым Левкой. И им подобные.       Здесь иначе.       Серый, солидный новострой в тринадцать этажей. На его стенах не выложены замысловатые узоры плиткой. Лестничные площадки благоухают чистящими средствами, лифт не лязгает и не ломается, замки входных дверей не заедает. Здесь не живут кошки в подвалах, не растут цветы во дворе. Вместо деревьев — пустое, безжизненное полотно парковки. А соседи — жеманные и холеные бизнесмены и бизнесвуменши.       Здесь стильно, престижно и «дышится иначе» — как любит говорить Инга.       И Матвей не спорит.       Здесь и правда дышится иначе.       Тяжелее.       Может, поэтому каждый вечер он уходит туда: в старый двор с раздолбанной дорогой и высоченными кустами отцветающих желтых шаров.       Ему не становится там легче.       Пустота ничем не заполняется, а, кажется, наоборот, разрастается шире, уходит в глубину. И жрет, жрет, жрет.       А он все ходит туда, ходит. Сам не понимает, для чего.       Каждый вечер, как только Инга засыпает или уходит на работу или на очередную гулянку. Собирается и уходит. Пешком, на другой край города. Чтобы просто постоять под старой осиной, не отводя взгляда от темных окон пустующей квартиры.       Лидия Анатольевна, — он наконец-то смог ее вспомнить, — как-то говорила ему, что ее снова выставили в аренду. Да и сама хозяйка ему звонила, просила забрать вещи, освободить квартиру.       Он не поехал. Не смог.       Вещи забирал Лонгман.       И они до сих пор стоят в гараже, не разобранные, прямо так. Пылятся в коробках третий год.       Интересно, а эта Катя в курсе, что случилось в тех стенах три года назад? — мысль заставляет поморщиться. Раздраженно докурить и с силой вдавить окурок в пепельницу.       И зачем только позвонила…       Матвей злится.       Злится на себя, свои эмоциональные качели и, конечно же, на звонившую Катю тоже.       Могла бы просто выбросить те несчастные коробки, никто бы и не узнал даже. Любой другой на ее месте поступил бы так же.       Любительница стряпать проблемы из ничего, — ярлык вешается на автомате. Вешается со злостью и негодованием на то, что этот звонок что-то внутри надломил.       Волю?       Но какую?       Нет у него никакой воли, если живет так, как живет сейчас.       Тогда почему просьба забрать вещи так его злит? Да и злит ли?       Может, больше пугает?       А злость — лишь так, инстинктивная защитная реакция на простейший, банальнейший до блевоты страх.       Звонок выдергивает из привычного мыльного пузыря. Тычет мордой в такую неприглядную, ненужную ему действительность. И заставляет вспомнить абсолютно все из того, от чего он так старательно прячется все эти три года.       Ее нет.       Его Насти нет.       Она не просто уехала, не просто психанула и бросила его.       Нет. С этим он смог бы смириться. Точнее — исправить.       Она умерла.       Была и нет.       Просто исчезла, оставив после себя тяжесть, горечь и жалкие, бесполезные попытки жить дальше. И самое страшное то, что он не может ничего сделать.       Ничего не исправить, как бы отчаянно он этого не желал.       Сколько раз он прокручивал в голове варианты того, как могло все закончиться, останови он ее тогда?       Сколько раз обвинял себя, всех вокруг?       Винит до сих пор.       Чтобы предотвратить страшное, надо было сделать так мало: всего лишь взять ее за руку.       Просто. Взять. За руку.       Не поддаваться эмоциям, не давать ей возможность «побеситься и успокоиться». Не отпускать ее. Не позволять убегать на каблуках, в белом свадебном платье, в осенний, мерзко моросящий дождь. Догнать, перехватить. Остановить.       Всего-то.       Так мало.       Так мало надо было для того, чтобы предотвратить страшное.       И так много необходимо сейчас, чтобы принять случившееся.       И Инга ему не поможет.       Не спасет.       Наверное, никто не поможет.       Так может, и нет смысла и дальше пытаться держаться на плаву? Может, нет смысла мучить себя и окружающих?       Может, пришло время прекратить пытаться жить «нормально»?       Не сможет он уже в «нормально». Не получается у него. Только девчонку изводит и все. И какой в этом смысл?        — Кхм-кхм, — деликатное покашливание возвращает на балкон. Матвей неохотно оборачивается. Ритка мимолетно улыбается и делано-смущенно прикусывает нижнюю губу. — Сигареткой не угостишь?       Матвей обдает ее изучающим взглядом.       Высокая, фигуристая. Так и не скажешь, что только в сентябре перешла в десятый класс.       Темные волосы завязаны в небрежный пучок, пара прядок спадают на приятное лицо и едва заметно шевелятся от скромного, но холодного ветерка.       Матвей скользит взглядом по стройным ногам, коротким пижамным шортам и выше: по легкой, простецкой майке, по тонкой, спавшей с узкого плеча бретельке и по беззастенчиво обрисованной трикотажем груди.       Ритка ловит его взгляд. Улыбается чуть шире и вопросительно выгибает бровку.        — Ну? — напоминает о просьбе, и Матвей хмыкает.        — Не отморозишь ничего себе?        — А что? Хочешь под простынку к себе пустить? — девчонка шкодливо улыбается. В голове Матвея формируется отчетливая мысль: нельзя.       Школьница, семнадцать лет, ко всему прочему — человек, дневная. Инга где-то там гарцует.        — Дневник покажи, — по венам распространяется жгучее, ядовитое отвращение к самому себе. Повернувшись всем телом, Матвей припадает спиной к холодному бетону и, закурив еще одну сигарету, закидывает локти на перила. Выжидающе выгибает бровь.       Ритка хмыкает.        — Да пожалуйста, — и уходит.       Она уходит, чтобы спустя две минуты и впрямь вернуться с дневником. Все с той же шкодливой улыбкой перегибается через стенку и протягивает его Матвею.       А Матвей принимает.       Где-то на задворках что-то невнятно вякает: нельзя, край, Шагарин, остановись. Эту черту переступишь и терять уже вообще нечего будет. Так хоть какое-то подобие былой порядочности, но есть, удалось сохранить.       Затянувшись, Матвей зажимает сигарету между пальцев и открывает дневник, изучая написанное с преувеличенным вниманием.       Викторова Маргарита, «десятый-Б класс», Фениксийская средняя школа.       Покосившись на девчонку, листает дальше.        — Ну? Сойдет? — сумев привлечь его внимание, Ритка нетерпеливо переступает с ноги на ногу и снова улыбается, игриво прикусывая уголок губ. Подается вперед, опираясь руками на бетонные перила: ложбинка груди над скромным вырезом майки проступает отчетливее.       Матвей наблюдает: так открыто его еще никто не соблазнял, хотя бывало всякое.        — Отличница, значит, — не глядя захлопывает дневник и зажимает сигарету губами, не спуская с девчонки внимательного взгляда.        — Умница, красавица. На золото иду, — Матвей хмыкает. Небрежно отшвыривает дневник на соседский балкон и гибко подается ближе. Склоняется к девичьему лицу, чувствует тонкие, легкие запахи геля для душа, шампуня и спрея для тела. Невольно вдыхает глубже.       И выдыхает табачный дым. Ритка лишь на пару секунд прикрывает глаза, но лицо не уворачивает.        — Курить вредно, — Матвей тушит сигарету о соседский край. А Ритка рывком подается к нему.       Матвей видит. Чувствует.       Не будь дерьмом, — эхом отдается в голове. Но он с необычайной ясностью понимает, что ему все равно.       Плевать.       Абсолютно на все.       На то, что Ритке всего семнадцать. На то, что она человек. На потенциальные проблемы из-за всего этого.       На Ингу плевать.       На свою собственную жизнь плевать.       Ритка целует: порывисто и быстро. Короткий поцелуй, и девчонка уже отстраняется, глядя на него снизу-вверх. Матвей слышит ее участившееся сердцебиение. Чувствует тяжелое дыхание.        — И не страшно? — вкрадчиво спрашивает, подаваясь ближе и едва ощутимо касаясь губами ее губ.        — Нет, — Ритка отвечает незамедлительно. Было перехватывает инициативу и хочет снова поцеловать, но Матвей отстраняется — ненамного. Дразнит. И провокационно смотрит в глаза, хотя необходимости в этом нет.       Не быть дерьмом не получается.       Выходит все как-то само.       Резко. Даже, наверное, грубо.       Запустить пятерню на затылок, подорвать ближе, сжать длинные, густые волосы крепче. И жадно впиться в девичьи губы с такой звериной ненасытностью, чтобы заставить девчонку — далеко не робкого десятка — впечатлительно пискнуть.       Стенка мешает. Холодный бетон тоже.       Ритка не понимает, каким образом оказывается на соседском балконе. Да и ей, собственно, все равно. Мозги, подмятые вампирской волей, не соображают.       Судорожно хватаясь за обнаженные мужские плечи, обвивая крепкую, жилистую шею, она краем захмелевшего сознания отмечает, как легко ее подхватывают на руки. И думает о том, что еще никогда подобного желания не испытывала: она словно плавится изнутри.       И Матвей плавится вместе с ней.       Мыльный пузырек иллюзорной жизни лопается.       Привычная картинка в голове не складывается.       Внутри будто что-то поменяли: надломили и забыли починить.       Вот она действительность: вытягивается под ним, изгибается в спине и, обхватывая бедрами, насаживается сама. Цепляется за руки и кусает губы, отчаянно сдерживая стоны при каждом резком, глубоком толчке.       Ритка ведет себя тихо.       Матвей мельком думает о том, что ее — такую тихушницу — можно трахать, где угодно: хоть на балконе у мамки под носом, хоть под боком у спящей Инги. Не спалятся.       Где-то вслед за этим формируется уже знакомое отвращение к самому себе. Но Матвей отмахивается от него.       Закинув стройную ножку себе на плечо, обхватывает за пояс, чувствует, как в ладони упираются острые тазовые косточки. Увеличивает темп и, таки сорвав с закусанных девичьих губ тихий, задушенный стон, тут же его сбавляет на дразняще-медленный.       Ритка протестующе проскуливает.       Судорожно выдыхает, когда мужская ладонь накрывает грудь, мягко сжимает, обрисовывает контур и снова сжимает.       Ритка пытается задать темп сама: все тело ломит в томительном напряжении. Но Матвей не позволяет. И проворно перехватывает ее ладошку сразу же, как только она скользит к низу живота. Гибко нагнувшись, заводит хрупкие руки за голову, крепко сжимает девичьи запястья, вжимая их в сбитое к чертям одеяло.       Ритка улыбается.       И улыбается шире, когда мужская ладонь уверенно обвивает тонкую шею. Послушно задирает голову выше, вытягиваясь и выстанывая что-то нечленораздельное сквозь крепко закусанные губы. Тискает в кулаках влажное одеяло, зажмуривается и, рвано вдохнув, содрогается в таком оргазме, что, кажется, на несколько мгновений начисто выпадает из реальности.       Боли не чувствует.       Не чувствует, как острые клыки с небольшим сопротивлением вспарывают кожу и мышцы. Проникают глубже, но артерии не касаются.       Чувствует лишь то, что руки, оказывается, уже свободны. Неосознанно нашаривает мужскую ладонь и переплетает пальцы, пятерню свободной руки запуская в непослушные, чуть вьющиеся вихры на мужском затылке.       Матвей не одергивает. Крепче сжимает узкую ладошку и вгоняет клыки чуть глубже, заставляя Ритку судорожно всхлипнуть, болезненно дернуться. И тут же расслабленно затихнуть, отрешенно глядя в белесое пятно натянутого потолка.       Единственная мысль, неожиданно сохранившаяся в захмелевшем сознании: где бы найти подходящий под школьную форму шарфик, чтобы спрятать следы.        — В следующий раз кусай вот сюда, — в себя Ритка приходит не сразу.       Далеко не сразу.       Окончательно потерявшись во времени, она совершенно не думает о том, что дома ее, наверняка, уже обыскались. Хотя, уходя, она, конечно же, закрыла дверь в комнату.       И сейчас, все еще тяжело дыша после очередного захода — какого по счету: третьего? — нисколько не стесняясь, закидывает ножку на мужскую спину. Чувствует ступней обрисованные мышцами лопатки, оглаживает темные контуры татуировки.       Лежащий чуть ниже Матвей деланно равнодушно поворачивает голову и едва ли не утыкается носом во внутреннюю поверхность молочно-белого бедра.       Стрельнув взглядом на красноречиво улыбающуюся девушку, усмехается:        — В следующий раз? — уточняет, коротко целуя, на что Ритка, прерывисто выдохнув, на пару секунд прикрывает глаза.       Пытается наскрести в себе стойкости, но ни черта не выходит: вереница коротких, нарочито ленивых и небрежных поцелуев вверх по бедру не вызывает ничего, кроме желания подорваться ниже и оседлать неожиданно общительного соседа.       А мама все трещала, что он стремный, — мельком думает и кое-как возвращает мыслям трезвость.        — Соседи же должны выручать друг друга, — прикусив уголок губ, ведет ступней ниже по влажной спине, вытягивая ногу.       Играется. Дразнится.       А потом порывисто садится.        — Ну, а сейчас, мне пора домой. Завтра лабухи по физике. Чего смеешься? Сам-то когда последний раз с физикой связывался?       Отсмеявшись, Матвей честно признается, что не помнит. Перевернувшись на спину, не без интереса наблюдает за немного торопливыми, неловкими сборами соседки, умудрившейся запеленаться в ту самую судьбоносную простынь словно в сари.        — Не смотри, — даже пальчиком указательным тычет, на что Матвей лишь выгибает бровь.       Мол, ты серьезно сейчас?       И из принципа специально не отводит взгляд. Ритка хмыкает и всячески давит довольную улыбку.       Скачет вокруг кровати, пытаясь запрыгнуть в шорты и параллельно с этим ищет майку. Найдя, вспоминает, что начисто забыла про белье. Точнее, Матвей сам напоминает, с ловкостью иллюзиониста доставая простецкие, бежевые слипы откуда-то из недр подушек и сбитого одеяла, и демонстративно презентует их на указательном пальце.       А пока уже одевшаяся Ритка закатывает глаза, думает о том, что такого с ним точно никогда не бывало: чтобы после крышесносного траха любовница сбегала под предлогом назревающих лабух по физике.       Даже смешно.        — Я бы разрешила оставить их на память, но боюсь, твоя подружка будет не в восторге, — Ритка спокойная.       Ее будто и правда совершенно не волнует то, что она не только переспала с вампиром, так еще и позволила себя укусить. Более того, вампир этот, по ее тайным, редким наблюдениям был в отношениях, и в отношениях продолжительных.       Но не очень-то удачных, раз все так вышло, — судит она и гибко тянется к Матвею за собственными трусами.        — А сигареткой так и не угостил, — с легком упреком подмечает и, сдернув их с указательного пальца, небрежно запихивает за пояс шорт.       Матвей криво ухмыляется. Тактично не напоминает, чем он угостил ее вместо сигаретки: школьница — умница-красавица-медалистка — дала фору даже Инге, на ее фоне теперь казавшейся скромной монахиней.        — Стучи, если что, — многозначительно прощается она, не без помощи самого Матвея оказываясь на своем балконе.       Матвей лишь хмыкает, едва заметно качая головой. А когда по возвращению в комнату берется за свой телефон и видит несколько пропущенных от Инги, замирает. Прислушивается к себе.       И почему-то нисколько не удивляется тому, что ничего не чувствует.       Ни сожаления, ни раскаяния, ни угрызений совести, ни стыда.       Ни-че-го.       Абсолютное. Тотальное. Равнодушие.       Благодаря которому он и не перезванивает.       Вместо этого стаскивает с верхней полки дорожную сумку и принимается неаккуратно сбрасывать в ее нутро свои вещи.       Лампочка внутри перегорела: слишком неожиданно, чтобы пытаться что-то исправить. Он устал.       Устал быть «нормальным».