А глубже в глазах кто-то другой

      Мо Жань сполз по стене, собирая курткой влагу от дождя, моросившего третьи сутки. Погода путала его мысли сильнее, чем та хуйня, которую он пускал по венам эти дни.       Не помогло. Ничего из этого коктейля стимуляторов и галлюциногенов не помогало избавиться от его второго “Я”. Которое просыпалось, когда того желало, ломало человеческие кости, трахало все, что раздвигало перед ним ноги. Врач сказал, что с этим Тасянь-Цзюнем надо подружиться, понять, от чего он его защищает, но пока эта сука только втягивала его в изрядно пованивающие истории. И Мо Жань решил — накидается всем, что сможет достать, и выведет эту тварь на разговор. Признавать, что это он сам, это он делал все эти вещи, Мо Жань отказывался. Тасянь-Цзюнь смеялся над ним в дымке от экстази. Смеялся и говорил, что делает ровно то, о чём его умоляет Мо Жань. Хочешь забыть о правилах? Забывай! Хочешь спариваться столько, сколько тебе нужно, не слушая упреков, какой ты большой, какой ненасытный? Да трахайся, ради Бога! Все для тебя, трусливый кусок дерьма. Не улыбайся мило, когда тебе хочется перегрызть глотку. Грызи, впиваясь зубами, пей их холодную кровь. Ни в чем себе не отказывай.       Они говорили, там, у него в голове. Тасянь-Цзюнь хохотал и благодарил за наркотики, от которых его выход стал только проще.       Но когда Мо Жань собрался вкатить самую большую дозу, тот же самый Тасянь-Цзюнь выбил его из тела и на ватных ногах потащил прочь из притона, подальше от луж блевотины и трахающихся неясных силуэтов на драных матрасах.       Он вел его на людные улицы, пока Мо Жань не очнулся под белой дверью чужого дома. Дверь эта распахнулась и со всей дури заехала ему в висок, так, что Мо Жань хотел закричать, но выдавил только невнятное мычание — губы не слушались.       — Твою мать! Простите, простите. Мо Жань?       Он почувствовал пальцы на лице, пальцы, ощупывающие влажную от крови голову.       — На тебя напали? Мо Жань? Скорую, полицию?       — Нет… Никакой полиции, — прохрипел он, едва губы смогли выдавить хоть пару слов.       Его с силой подняли, и он услышал поток ругательств, а потом его накрыло тепло чужого дома.       — Что ты принял? Что ты принял?! — он слышал панику в чужом голосе, а потом щеку обожгло ударом.       Мо Жань разлепил глаза и попытался стереть кровь и воду с лица.       — Дайте воды…       — Какой воды, кретин! Ты под наркотой?       Голос был злым и отчаянным, но злость совсем не жалила, и Мо Жань прислушивался к вибрирующим “р” с наслаждением. Голос был знакомым, и его ярость тоже была знакомой, почти утешающей.       Голос замолк, и Мо Жань услышал удаляющиеся шаги. Перед глазами стояла муть, в коридоре, куда его втащили, разливалась темнота. Он поднял руку к лицу и с радостью различил блеклые тени пальцев. В конце коридора горел прямоугольник открытой двери, и вскоре в отдалении зашумела вода.       В светящемся проеме возник темный силуэт, он приближался, окутанный светом, и Мо Жань помотал головой. Галлюцинации продолжались? Или он и правда попал под дверь к своему наставнику?       — Вставай! Вставай, ублюдок, — рычал Чу Ваньнин, взваливая его на себя.       Мо Жань очень старался переставлять ноги, но почти весь вес приходился на его хрупкого учителя. Хотя, когда тот прикладывал его о маты, не таким уж хрупким он казался.       Чу Ваньнин обшарил его карманы, а потом прямо в одежде затолкал в наполненную теплой водой ванну. Мо Жаню чудилось, что у него больше нет тела, он ощущал только голову, которую, как в тисках, держал в своих ладонях Чу Ваньнин — следил, чтобы он не наглотался воды.       — Мо Жань, — его голос звучал уже спокойнее. — Что ты принимал? Если ты не скажешь, я вызываю полицию.       — Все, — прохрипел Мо Жань. — Все, что мне продали.       Он услышал тоскливый вой и отключился.       В уши Мо Жаня снова проникал этот чудесный голос, только звучал он серьезно, холодно и слишком далеко, чтобы он мог его посмаковать.       — Да, он у меня. Напился, похоже, кутил все эти дни. Ничего страшного, пусть проспится, я сам ему всыплю, как только разлепит глаза. Все хорошо, пусть мадам Ван не волнуется. Нет, не надо его забирать, он сейчас больше похож на дрова. Да, я позабочусь. Не жди меня завтра, найди замену.       Мо Жань открыл глаза и дернул рукой. К руке тянулась прозрачная гибкая трубочка, рядом на светильнике болтался пакет с бесцветным раствором.       — Я ему дам телефон, как только он сможет членораздельно говорить.       Мо Жань хотел позвать Чу Ваньнина, попросить позволения извиниться перед дядей, но тот услышал его стон и сбросил звонок.       — Посмотри на меня, — позвал его Чу Ваньнин, и Мо Жань не смел ослушаться.       Глаза слезились, но он рассмотрел темные тени под глазами наставника и покрытые корочкой искусанные губы. Выглядел Чу Ваньнин просто дерьмово, как будто это его ломало после наркотического коктейля.       Он сжал челюсть Мо Жаня, всмотрелся в зрачки, поворачивая лицо к свету лампы, а потом затянул на руке манжету.       — Сто сорок на девяносто. Блядь! — Чу Ваньнин стащил и отбросил тонометр. — Пей, — приказал он, подсовывая Мо Жаню таблетки. — Ты проспал больше двадцати часов. Что ты принимал последним?       — Метадон, — прошептал Мо Жань и зажмурился, такая ярость вспыхнула на лице наставника. Ему показалось, что тот его ударит, но Чу Ваньнин стиснул одеяло, а потом вскочил и склонился над своим ноутбуком.       Лучше бы Чу Ваньнин его избил. Вдруг от этого тупая боль во всех мышцах отступила бы хоть ненадолго? Мо Жань кусал губы, пытался извернуться, чтобы скинуть одеяло — тело горело.       Он скорчился от боли, а потом согнулся, подползая к краю кровати.       — Простите, простите, — шептал он, после того как его вывернуло только что проглоченными таблетками.       — Мо Жань, — голос Чу Ваньнина дрожал, и совсем не от злости за испачканный пол.       Он отцепил пакет от светильника и заменил его на другой, а потом молча вытер блевотину, не сказав ни единого гневного слова. Мо Жань больше не хотел раскрываться, наоборот, сжался, кутаясь в блядски тонкое одеяло. Чу Ваньнин сел рядом и накинул сверху плед.       — У тебя проблемы дома? Почему ты не пошел к Сюэ Чжэнъюну? Мо Жань, посмотри на меня, — попросил Чу Ваньнин, прохладными пальцами поглаживая его лицо.       — Вот так посидите. Хорошо, — простонал Мо Жань.       — Расскажи, что случилось? Я попробую помочь. Мо Жань, только не делай такого снова, — голос Чу Ваньнина сорвался, и Мо Жань разлепил глаза.       Его наставник, его строгий Учитель, от которого он слова ласкового не слышал, сидел, сжавшись на постели, и хватался за его руку, как будто это ему нужно утешение.       — Я хотел избавиться от него, — сказал Мо Жань.       О его втором “Я” не знал никто, даже дядя. Но в этот момент Мо Жань подумал, что Чу Ваньнин единственный, кто имеет право знать.       — О ком ты говоришь? Кто-то другой сделал это с тобой? — в глазах Чу Ваньнина вспыхнуло темное пламя.       — Другой, другой живет во мне.       — Мо Жань? — Чу Ваньнин выглядел растерянным, но рук не отнял, и он закрыл глаза.       — Кто-то... Он иногда забирает мое тело. Делает… то, что я никогда бы не сделал.       — Ты был у врача?       — Был.       Они оба понимали — если бы врач помог, то Мо Жань не оказался бы убитым в хлам под дверью чужого дома.       — И ты решил вот так покончить со всем этим? — спросил Чу Ваньнин. — Я учил тебя не сдаваться, — прорычал он и стиснул его пальцы так, что даже боль от ломки отступила.       — Я хотел разобраться с ним, я не... не собирался…       Он ведь не собирался? Мо Жань хотел объяснить, он хотел извиниться, но кости выламывало все сильнее, каждый сустав словно прокручивался вокруг своей оси, мышцы растягивались, и Мо Жаню казалось, что он ощущает, как волокна рвутся, наполняя его уши хрустом и треском. Он слышал, как кто-то кричит, а потом понял, что это он сам. Рот наполнился солоноватой слюной, свет выжигал глаза, и он слышал свой голос, умоляющий выключить лампы.       Стало темно, и сильные руки сжали его. Они проходились по скрюченным пальцам, по подтянутым к груди ногам, по спине. Прохладные пальцы вплетались в волосы. Чу Ваньнин не ругал, не смеялся над ним. Он прижимался, гладил и разминал его тело, шептал ему в ухо “потерпи”, “мой хороший” и “сука, когда же это закончится”. “Мой хороший” звучало лучше всего, и он жалко скулил, выпрашивая еще.       Мо Жань не имел на это права, уж точно не после того, что задумал тот “он”... Блядский Тасянь-Цзюнь, который вынюхивал, выслеживал, подбирался к своей жертве. А жертвой он назначил Чу Ваньнина.       Он не знал, час ли прошел, или день. Мо Жань проснулся в темноте. Окна закрывали шторы, свет не горел. В руке лежала чужая ладонь, теплая и чуть влажная. Сам он горел словно печка. На ощупь он дотянулся до светильника и увидел в тусклом свете, что Чу Ваньнин сидел на полу и только голова его лежала на постели. Даже когда Мо Жань высвободил руку, тот не проснулся, и он понял, что все это время Чу Ваньнин, похоже, не спал, и сейчас его так просто не разбудить. Руки и ноги напоминали кисель, так что никаких надежд поднять и затащить наставника на постель у Мо Жаня не было. Он выпутался из одеяла и, дрожащими руками столкнув его с матраса, неловко укутал Чу Ваньнина на полу.       Опираясь на изножье, Мо Жань поднялся и побрел к ванной, цепляясь за стены. Собственное тело вызывало у него омерзение. Костей будто не осталось, кожа была холодной и липкой, а дорога до ванной показалась сложнее подъема в гору.       Он стоял под душем, трясущимися пальцами смывал с себя забитые дурманом дни, когда дверь распахнулась так, что ручка ударилась о стену с оглушительным грохотом. Мо Жань дернулся, хватаясь за занавеску.       — Блядь! Ты куда полез?       Чу Ваньнин безо всякого стеснения прошел к нему, отбрасывая шторку.       — Ты вчера дышал с трудом!       Он забрался в ванную, прямо так, в тонкой футболке и штанах, и отобрал у Мо Жаня пузырек с шампунем.       — Надо было меня разбудить.       Он деловито намыливал его волосы, а Мо Жань думал, что он точно еще не проснулся, ведь не может быть такого, что он стоит голышом рядом с наставником, а тот заботится только о том, чтобы пена не попала в его глаза.       — Подними руки!       Чу Ваньнин быстро, без колебаний, натер все его тело, заставил развернуться спиной и начал смывать гель для душа, проходясь ладонями по ноющим мышцам.       Мо Жань даже не пытался предаться фантазиям — так эта процедура напоминала ему что-то больничное, совсем не тянущее на романтический душ вдвоем.       Чу Ваньнин помог ему вылезти, обмотал полотенцами, захлопнул крышку унитаза и усадил Мо Жаня на него. Скинул промокшие вещи, за минуту смыл с себя пену и пот, и так же невозмутимо вышел, достав из шкафчика очередное полотенце.       Мо Жань почтительно отвел взгляд, так, чтобы видеть отражение Чу Ваньнина в запотевшем зеркале.       — Вставай, — продолжал командовать этот невозможный человек.       Он провел Мо Жаня в гостиную, нарядил в свои вещи, дергая его руки и ноги так, словно Мо Жань просто кукла под два метра ростом.       На его робкое “я сам” Чу Ваньнин только сверкнул глазами, а потом уложил его на диван, подоткнув плед.       — Не знаю уже, что плести Сюэ Чжэнъюну. Надо привести тебя в порядок и отвезти домой, — сказал Чу Ваньнин, избегая его взгляда.       Он ушел ненадолго на кухню и вернулся к Мо Жаню, который уже готов был вывернуться из-под пледа и идти за ним.       — Да. Да, я понимаю. Спасибо, Учитель.       Мо Жань принял из его рук пиалу с бульоном и постарался выпить его маленькими глотками, так, чтобы не извергнуть из себя сразу.       — Не думай, что я так это оставлю, Мо Жань. Ты поедешь к врачу. Со мной, раз не готов рассказать дяде о своей проблеме. Но ты начнешь ее решать.       Мо Жань не знал, что сказать. Врачи несли полную чушь. У него не было никакой травмы, которая требовала такого вот защитника. Да, он рано лишился матери, но это не повод становиться сумасшедшим, верно? Чем они могли ему помочь?       — Я все сделаю, — пообещал Мо Жань.       Чу Ваньнину сейчас он мог вообще что угодно пообещать. Он тупо смотрел на его левую руку — сгиб локтя был черно-фиолетовым от синяков.       — Никогда не думал, что скажу спасибо роликам в интернете, — заметил Чу Ваньнин, поймав направление его взгляда. — Не мог же я ставить капельницу, не потренировавшись?       Мо Жань закрыл глаза. Ему и правда надо было поскорее убираться отсюда, как бы ни хотелось побыть с Чу Ваньнином подольше. Пока он еще слаб, надо бежать, бежать подальше. Он знал, на что способен тот, и думать было страшно, что он вытворит, если покажется сейчас. Но когда Мо Жань открыл глаза, он понял, что опоздал. Руки и ноги больше ему не принадлежали. Мо Жань мысленно корчился там, в глубине своего сознания. А у руля встал совсем другой. Тасянь-Цзюнь.       — Какая трогательная забота о щенке, — рассмеялся он, и Чу Ваньнин вздрогнул.       Он вскочил с дивана и уставился на Мо Жаня.       — Чего ты хочешь?       Тасянь-Цзюнь поднялся, будто слабое тело совсем не мешало ему.       — Как хорошо, что ты впустил меня в свой дом. Хочу я именно тебя, — он улыбался, и испуг на лице Чу Ваньнина нисколько не испортил ему настроения.       — Ты пришел сюда не за этим. Ты пришел ко мне за помощью, — прищурившись, сказал Чу Ваньнин.       — Угу, я исстрадался без твоей ласки.       — Зачем мучаешь самого себя?       — А ты готов помочь, Ваньнин? — спросил Тасянь-Цзюнь, и Мо Жань внутри зарычал от того, как нагло этот пес обращался с наставником.       Не дожидаясь ответа, он кинулся на Чу Ваньнина, но тело все же не слушалось их обоих, и Чу Ваньнин легко перехватил его руку, заламывая ее за спину и утыкая Тасянь-Цзюня носом в диван.       Мо Жань мысленно похлопал Учителю. Но его радость длилась недолго.       — Ты успокоишься тогда? Прекратишь вредить себе? — спросил Чу Ваньнин, ослабляя хватку.       Тасянь-Цзюнь тут же воспользовался этим и вывернулся, опрокидывая Чу Ваньнина на мягкие диванные подушки. Он навалился всем телом, и этого было достаточно, чтобы тот не мог сделать лишнего вдоха.       Мо Жань видел, Учитель не хочет бить его по-настоящему, не хочет вредить ему. Но ведь это не он!       — Почему все так трясутся над ним? Он не заслужил! Трус, слабак, мямля, — прорычал захватчик его тела.       — Ты не слабак, — покачал головой Чу Ваньнин.       Он смотрел на Тасянь-Цзюня без страха.       — Я — нет. Я же говорю о тупице Мо Жане.       — Ты и есть Мо Жань.       — Заткнись! — выплюнул Тасянь-Цзюнь и впился укусом в шею Чу Ваньнина — тот сдавленно застонал и тут же прикусил губу.       — Ну что, сделал бы твой выкормыш так? А, Ваньнин?       — Сделал же, — зашипел тот в ответ.       — Сука! — невнятно сказал Тасянь-Цзюнь, прижимая губы ко рту Чу Ваньнина. Он целовал его безо всякой жалости, прокусывал губы, всовывал влажный язык внутрь, вылизывал, втягивал нижнюю губу, снова толкался внутрь, но Чу Ваньнин даже голову отвернуть не попытался. Он дышал коротко и только успевал глотнуть воздуха, чтобы снова принять чужой язык.       — Черт, да мы могли столковаться гораздо раньше, Ваньнин, — довольно рассмеялся Тасянь-Цзюнь, стоило ему оторваться от его рта.       — Тебе так нравится? — спросил Чу Ваньнин серьезно, несмотря на то, что дышал он с трудом. — Нравится брать без спроса, то, что тебе не дают?       — Нравится! Никто и никогда ничего не даст просто так, если просить! — сказал Тасянь-Цзюнь, сжимая пальцы на запястьях Чу Ваньнина.       — Попроси, Мо Жань, — с болью проговорил тот.       Тасянь-Цзюнь замер и приподнялся так, чтобы Чу Ваньнин мог дышать без тяжести его тела на груди.       Мо Жань почувствовал, как его глаза закрываются, а когда он открыл их вновь, руки обжигала кожа Чу Ваньнина, а сердце стучало прямо в ребра, словно сумасшедшее.       Словно и он сам сошел с ума.       Мо Жань склонился, мягко припадая к покрасневшим губам. И почувствовал ответ на свой вопрос.