Металл на языке

На нём костюм яркого фиолетового цвета, который посреди заброшенных складов смотрится максимально нелепо. Вадик думает, что Разумовский сейчас похож на австралийского попугая, случайно запорхнувшего в чикагское гетто. Вадим обыскивает его без особого интереса, действия на отточенном до идеала автомате выполняет — лапать Разумовского ему вовсе не в кайф. Хочет уже отстраниться, как на фоне чёрного бадлона серебристая цепь мелькает. Переливается под скудным освещением, а знакомый кулон горит, как чёртов фальшфейер. Клык по-прежнему такой же острый, им легко можно вскрыть вражеские глотки, если постараться. Вадик знает. Вадик помнит. Вадик видел это десятки раз по ощущениям где-то там — в прошлой жизни.       — Я помню, какой он на вкус, — Дракон говорит едва слышно, скалится, пальцами цепляет подвеску, которая на этой тонкой шее совсем ни к месту. У Разумовского в глазах понимание мелькает, страх лавиной проносится и осознание такое откровенное, что даже жаль его становится. Оказывается, сложно смириться с тем фактом, что Олег ему целиком и полностью никогда не принадлежал. Вадику хочется громко рассмеяться, но он сдерживается. Сжимает руку в кулак, чувствует, как острие клыка вонзается в ладонь, царапает. Дёрнуть бы посильнее, чтобы цепь больно в чужую шею впилась, но Дракон себя слишком уважает, спустя годы закатывать сцены ревности не станет. Ревности, которая, будем откровенны, нахуй никому нигде не всралась. Он уже не маленький, вырос давно. В любовь играть перестал после того случая, когда на назначенную встречу один припёрся. Выкроил время из плотного графика между распланированными на месяцы вперёд убийствами, а Волков вот не сумел. Он справедливость творил где-то в Италии и под дудку своего суженого плясал, танцор хуев. Старое, оскомину набившее «Вад» уже не ласкает слух, как раньше. Вечно печальный взгляд карих глаз не отзывается внутри ничем, кроме вполне справедливой и обоснованной порции раздражения. И даже это бесит, заставляет зубочистку между боковых резцов сжимать сильнее, выплёскивая всю злость на несчастную деревяшку. Та трещит, пополам ломается, а лучше бы вместо неё шея Разумовского. Тот что-то лепечет, босса заговорить пытается. Вадику почти смешно. Почти, потому что даже острое лезвие Алтана, занесённое над рыжей макушкой, не способно нанести ему такой вред, как недавние слова Вадима. Ему бы вперёд выйти, Золотейшество плечом аккуратно в сторонку подвинуть и самому напротив Разумовского встать. Глянуть так лениво, плечами передёрнуть и рукой махнуть на человека, который сейчас коленями в грязный бетон упирается, пока на лице корки крови подсыхают. Пару часов назад Вадик сам обрабатывал ему раны. Те самые, которые нанёс кулаком, старательно превращая некогда красивое лицо в фарш. Олег не сопротивлялся — ни при избиении, ни при латании боевых шрамов. Скривился только, когда грубые пальцы надавили на разбитую губу. Даже не вздрогнул, почувствовав аккуратное касание. Рот приоткрыл, горячему языку внутрь скользнуть позволил и тяжело задышал, как после очередного марафона. Всё ещё отзывчивый и тактильный. Удивительно податливый и послушный, если знать, где погладить. Вадик знает, опять же — помнит, куда надо надавить. Губами вжаться в шею, покрытую потом, пылью и запёкшейся кровью. Прикусить так, чтобы рубчатые полумесяцы остались. И языком зализать — обязательный пункт, Волкова от него всегда крыло. Вадик думает, что мог бы попытаться его вытащить. Ну, потом, когда кровь Разумовского в бетон впитается. Олег, конечно, посопротивляется, но в конечном итоге поймёт, что без этого рыжего засранца его жизнь могла сложиться куда лучше. Если бы он не бежал к нему каждый раз, стоило тому пальцем поманить. Продажная псина, на самом деле. По утрам трахался с Вадиком, уже вечером срывался к Разумовскому через весь континент. На двух хуях усидеть пытался. Кто из них жена, кто любовница — сейчас уже хрен разберёшь. Вадика смех душит, заржать в голос хочется. Он кулак к губам прикладывает и сдерживается, чтобы боссу всю прелесть напряжённого момента не испортить. Хотя самую малость обидно, конечно. Они тут, вроде как, оба имеют право ненавидеть это недоразумение в баклажановом выплевке дизайнерской мысли. Алтана он матери лишил, площадь подорвав. Вадика же лишил единственного человека, который долгое время заставлял его по утрам глаза открывать, когда хотелось крепко зажмуриться и не просыпаться больше никогда. Волков говорил, что жизнь говно и будет только хуже. Волков кусок хлеба клал сверху на стакан и скорбно поджимал губы, тем самым прощаясь с теми, кого они оставили на поле боя, даже не похоронив. Волков прижимался к нему сам, носом в шею утыкался и обнимал крепко, словно Вадик был хрупкой нимфеткой, способной рассыпаться от слабого порыва ветра. Грёбаные двойные стандарты. Олег целовался мокро и грязно, языком в глотку лез и свой вкус намертво в рецепторы впечатывал. Вадик его до сих пор иногда ощущает. Морщится и зубы чистит по сотому разу — вдруг прокатит. А в ушах эхом звучат протяжные стоны, хриплый шёпот и просьбы. Кончики пальцев помнят горячую кожу и как сильно вжимались в неё, свои отпечатки оставляя. Вадик россыпью синяков его метил — на бёдрах, где под формой ничего не видно. Рывком его к себе притягивал, весом своим давил, вжимая в поверхность — горизонтальная или вертикальная, где приспичит, там и поебались. Волков к месту не придирался. Ему тогда не важно было, где. Важнее было, с кем. А Вадик, как идиот, вёлся на широкие улыбки и взмахи пушистых чёрных ресниц. И глаза такие карие — херов горький шоколад. Чересчур откровенная красота на лице того, кто людей пачками убивал. Но трахался он на все сто. По-разному, с фантазией подходил к вопросу. Выдаивал Вадика досуха — и физически, и морально. Незаметно под шкуру пролез, обосновался там, подобно клещу. В самой ДНК прописался. И сдох. Так тупо и банально, что, узнав об этом, Дракон сначала громко смеялся, а потом колошматил кулаками стену, костяшки в кровь сдирая. Разумовский и здесь кретином оказался, иначе как мог мимо головы промазать. Пуля в лоб и нет проблем, нет карих глаз и хриплого протяжного Ваааад, сухим песком Каракумов на слизистой оседающего. Разумовскому недавно фотография на телефон прилетела — кровавый крест, уродующий чернильную волчью морду. Это подарок Вадика им на фарфоровую свадьбу или сколько лет они уже друг другу мозги ебут? Не суть. У них теперь обручальные кольца есть. У Волкова на спине, у Разумовского на груди. Красиво, символично, по-особенному трагично. Только Сергей уже никогда не узнает, что Волков с Вадиком обручился куда раньше. У каждого между десятым и девятым ребром тонкая полоса шрама красуется, вырезанная армейским ножом. Две параллельные прямые, которым по жизни суждено идти рядом и никогда не пересекаться. Такие вот финты судьбы. И как тут разберёшь, кто выиграл, а кто проиграл? Когда всё закончится, Дракон стащит с шеи дохлого экс-миллиардера кулон. Ототрёт кровь, отполирует как следует и вернёт подвеску законному владельцу. Только для того, чтобы дёрнуть за цепь и притянуть к себе Волкова ближе. Так, чтобы его рваное горячее дыхание конденсатом на коже оседало. Скажет ему напоследок что-то клишированное и банальное. Типа, принцесса сдохла, спасать больше некого, да здравствует дракон. Или же улыбнётся, ласково по щеке потреплет и прошепчет — Bad Romance у нас не получился, детка, переигрывать мы его, конечно же, не будем. А Волков посмотрит на кулон, зажатый мозолистыми пальцами, испачканными в крови и порохе, и поймёт, каково это — чувствовать металл на языке. Привкус горечи, когда человек, единственно важный и нужный, уходит, оставляя тебя одного. Finita la tragedia, на вырученные бабки Вадик пойдёт в ближайший бар и как следует нажрётся, чтобы алкоголем этот омерзительный вкус из себя самого вытравить.