Переступить черту

      – Здесь ничего нет, – фыркает Харви, в сотый раз ощупав внутреннюю панель сейфа. – Ты проверил все ящики, Джим?       Гордон пожимает плечами, разводя руки, и быстро подходит к окну, осторожно выглядывая из-за края портьеры. Со стороны парка слышен шум двигателя. Джим быстро отодвигается назад, стараясь не задеть ткань.       – Ничего. Пора уходить.       Статуэтка Психеи шлепается из неуклюжих рук детектива Буллока на пол. Чертыхнувшись, он торопливо захлопывает сейф, но делать вид, что здесь не побывали чужаки, поздно. Гордон оглядывается в поисках третьего персонажа в комнате.       – Пингвин! – окликает он Кобблпота, вечно оказывающегося не там, где нужно. Освальд не реагирует, вглядываясь в картину, висящую в кабинете Фальконе напротив искусственного камина. Протягивает вперед руку – и кончики пальцев проникают сквозь поверхность, превращаясь в масляные мазки краски. Джим смотрит завороженно, не в силах верить своим глазам, но приходится верить, потому что, когда Пингвин выдергивает из картины ладонь, его пальцы сжимают не нарисованную, а настоящую металлическую шкатулку. Которую он протягивает Гордону.       – Это здесь, – говорит он.       Джим понимает наконец, что спит, только когда Харви как ни в чем ни бывало забирает шкатулку с одобрительным возгласом и торопит их убраться из кабинета. Но Освальд задерживается еще на секунду, повторяя трюк, и прихватывает на этот раз из картины изящно вписанный в натюрморт графин, наполненный красным вином. Джим отодвигает Харви, забив на голоса, раздающиеся уже совсем близко, отбирает графин, снимает стеклянную крышку. Вино пахнет натурально и терпко, Освальд смотрит со снисходительной усмешкой, когда он опрокидывает графин, пробуя волшебство на вкус.       Бесполезно спрашивать, как он это сделал. Бесполезно.       Это всего лишь вопрос границ.       Это вино, не краска. Настоящее, гулкое, сладкое, с дымным южным ароматом. Глотнув, Джим возвращает хрустальный сосуд птице, и Освальд, отсалютовав ему графином, пьет, запрокинув голову – так же, как он живет – жадными глотками и второпях, за минуты до катастрофы. Для Фальконе швейцар уже распахивает входную дверь, Харви рычит на них как на отмороженных придурков, а Джим думает почему-то о старом классическом романе, в котором герой пытается делать то, что Освальд, не будучи таким, как он. Для Джима странно, что можно сразу не понимать, не понять, на какой ты стороне. Освальд отшвыривает пустой графин в картину, и тот разбивается о край нарисованного стола, мазки краски проступают, сгущаясь в стеклянные брызги. В реальности эти брызги обычно другого цвета, но Джим не хочет об этом думать. Он не хочет думать, что не испытывает отвращения к тому, к чему всегда испытывает отвращение – когда речь идет об Освальде. Он не хочет думать, что, изображая отвращение, он на самом деле каждый раз чувствует нечто противоположное. Очарованность. Восхищение. Любовь.       В предыдущем сне к Гордону приходит его отец. «В чем разница между плохим человеком и хорошим, Джим?» – спрашивает он его. Джиму десять лет. Я хочу быть героем, говорит Джим. Как Ланселот, говорит Джим, чья книжная полка завалена рыцарскими романами. Как Артур. Как Робин из Шервуда. Я хочу защищать людей от негодяев. Чтобы в мире была справедливость. Чтобы зло было наказано, а добро вознаграждено.       «В чем разница между плохим человеком и хорошим?»       Джиму пятнадцать. Я хочу, чтобы был свет, говорит он. Чтобы в людях был свет. Чтобы они знали, когда делают неправильное. Чтобы они останавливались. Я хочу показать им границу, на которой зло возвращается к ним самим.       Джиму двадцать, и он собирается бросить себя в пекло заведомо проигранного затяжного военного конфликта. Что значит – быть хорошим? Сюда входит столько пунктов, что Джим теряется на минуту, но тут же начинает уверенно перечислять. Быть добрым. Уважать людей. Никогда не врать. Держать слово. Возвращать вовремя долги. Владеть собой. Быть надежным. Быть верным. Вести себя достойно в любой ситуации. Быть справедливым. Быть бескорыстным. Следовать голосу совести и голосу разума. Защищать слабых. Защищать мир от всякого зла.       Джиму двадцать пять. Быть хорошим – значит еще быть сильным. Потому что если ты не будешь сильным, ты никого не сможешь спасти. Джим готовится поступить в полицейскую академию и пойти по стопам отца. Быть хорошим – это служение людям. Быть хорошим – это не отступать от принципов, когда весь мир подталкивает тебя сдаться.       «В чем разница между плохим человеком и хорошим?»       Джиму тридцать пять, и он уже знает, что такое меньшее зло. Он уже знает, что такое отсутствие выбора между чем-то хорошим и плохим, правильным и неправильным. Он знает, как горек другой выбор – между большей ошибкой и меньшей, между поступком, изначально являющимся компромиссом, и попустительству активному злу. Он пытается быть героем в мире, где это невозможно, и ему тяжело. Он помнит каждую уступку совести, каждый выстрел, даже сделанный в целях чьей-то защиты.       Джиму тридцать пять, и быть хорошим – это еще и никогда не оправдывать себя. Быть хорошим – значит никогда не назвать зло добром, даже если ты вынужден его совершить.       Джиму тридцать пять, и он видит Освальда в момент его первого триумфа.       Джиму тридцать пять, и он видит то, что можно назвать «отрицательным чудом», если бывают чудеса в области откровенного зла. Освальд на его глазах переходит самую страшную грань, словно не замечая ее, с непостижимой, нереальной, невероятной легкостью.       И этот переход ничего в нем не меняет.       Не то чтобы Джим не знал подростков, которые готовы были убить за дозу или за золотые часы – но их разум, как правило, блуждал во тьме, моральные ориентиры воспитаны были улицей и выживанием, психика надломлена и личность искажена.       Освальд не такой, как они.       У Джима богатый опыт соприкосновения с криминальным миром, нет такого типажа преступника, с которым, вероятно, он уже бы не столкнулся на практике. Он видел десятки искаженных и изуродованных злом людей, от клинических психопатов, чей мозг бывал необратимо поврежден, до заблуждающихся глупцов, придумывавших самые витиеватые и нелепые теории для обоснования совершенных преступлений.       Освальд не похож ни на кого из них.       Освальд – не психопат и не глупец, ни его разум, ни душа не блуждают во мраке, где проходит грань он видит так же ясно, как Джим. Он превосходно знает, что делает, и его представления о хорошем и плохом, о нравственно ценном ничуть не отличаются от представлений любого из самых достопочтенных представителей социума. Недаром он больше всего боится разрушить материнскую идеализацию себя как примерного и добропорядочного молодого человека – чем и пользуется Марони, раскрывая перед Гертрудой темные делишки ее обожаемого сына. Но даже здесь он больше боится огорчить мать, чем потерять ее любовь. Нет, Освальд не изгой, не фрик, не эмоционально нуждающийся с паперти.       В его семье царили самые высокие идеалы, как и в семье Гордона, и разве что не в рамке на стене висело золотое правило «поступай с каждым так как ты хотел бы чтобы поступили с тобой». Его баловали, защищали, ему дарили подарки на Рождество. Освальд не нуждался, не голодал, не страдал от невнимания, не проходил через серьезные психические травмы, он даже не водил знакомство с плохими компаниями – до того, как устроился к Фиш. Более того: Освальд, если посмотреть самым пристальным взглядом и проанализировать его под самой мощной психологической лупой, нормальнее, умнее и адекватней почти всех в Готэме. Он не подвержен внешним влияниям – никто не смог бы его перекодировать, как Барбару, это не удалось даже такому профи, как Стрэндж, так что усомниться в цельности его личности было бы подтасовкой неоспоримости, игнорированием факта.       Напрасно Джим, наблюдая за изворотливой птицей, ищет знакомые или незнакомые приметы человеческих искажений. Кажется, вся уродливость Пингвина видна как на ладони – но какое же это обманчивое и профессиональное шоу! За маской униженности обнаруживает себя фантастическая гордость, за смертоносным равнодушием и кажущейся беспринципностью – верность привязанностям, которую не предают. Даже физическая нелепость в Освальде – всего лишь прикрытие для нестерпимо сияющего ясностью взгляда. И Джим теряется перед этим взглядом, понимающим больше, чем следует понимать.       В чем разница между плохим человеком и хорошим, Джим.       Джиму тысяча лет, и он знает: плохих и хороших людей не существует. Есть только степень боли, стадия страдания, бесконечные блуждания в темноте. Хороши счастливые, пока их не коснется разящий ветер. Хороши святые, выдерживающие его сумрачный, ограняющий человеческий дух свет.       Освальд держит в руках шкатулку, как тайну. Тайну, которая не отсюда. Тайну, которую знают дети и монстры, неведомую, непонятную Джиму тайну, тайну вечного бессмертного смеха, согревающего потерянные сердца. Освальд не возвращается никогда из своего призрачного путешествия, он всегда в нем, присваивая часть этой фантастической призрачности – и присваивая этим Джима надежнее, чем все благородные стремления и цели, какие только возможно вообразить.       Это невозможно, нелепо, нереалистично, немыслимо. Это не укладывается в рамки логики, убеждений, смысловых стандартов, совести, общественных и его собственных личных норм. Мир вокруг для Джима – мир, в котором бесценен каждый. Ступив в него, фантазии оставляют за порогом. Тем самым, через который ходит, как к себе домой, треклятый Пингвин. Джим скорее умер бы, чем сам бы перешел границу. Он здесь, чтобы остановить любого, кто попытается перейти границу. Это его профессия, его судьба, его жизнь, его долг и его желание. Он стискивает от гнева челюсти, но как бы он ни препятствовал Освальду, какую бы непрошибаемую маску ни надевал – как огонь, ветер охватывает его внутри каждый раз, преображая неприемлемое в прощаемое. И пусть он никогда не признается, что Освальд делает его живым, никогда не скажет о своем восторге – восторге, противоречащем всему в нем, Джиме, но, тем не менее, делающим его самим собой больше, чем все остальное, что только существует в мире… он уверен: Освальд об этом знает. Догадывается. Читает между слов, взглядов, между неодобрением и гневом, угрозами и показным равнодушием. Джим знает, что Освальд чувствует все неестественное – а более неестественно вести себя, чем он ведет себя с Пингвином, вряд ли возможно.       Джим думает: так любить можно только неизведанную, невероятную землю. Землю, которая всегда будет удивлять. Землю, которая всегда будет тебе чужда.