3

в воздухе пахнет дождем и слабостью. перед глазами послеполуденной дремой возникает картинка котенка с высунутым языком и выпученными глазами, и синдзи вспоминает, как каору с упоением душил это бедное существо, ломая шейные позвонки, и в голове нефтяным пятном разливается ужас того, что он также может быть задушен этими тонкими, почти прозрачными, хрупкими пальцами, и кожу будет саднить от впивающихся в нее ногтей, и в ушах будет слышен шум крови в пережатых сонных и хруст трахеи, как хруст панциря бронзовки, загнанной в банку и после приколотой к картонке булавками. синдзи становится страшно, страх загоняет его обратно в черепную коробку, стуча по спине палкой, как грузовую лошадь. легкое прощение. каждый метр асфальта, расплавленного солнцем, напоминает, что прощать нельзя, не так легко и быстро. «излишняя забывчивость заводит в тернии чрезмерной доверчивости и прорастающей из этого зависимости» угрожающе бухает в голове жестким голосом отца, с расстановками говорящего это и безразлично-бессмысленно смотрящего в стену. три столпа пугающего — забывчивость, доверчивость, зависимость. три вещи, которых нужно избегать. каору хохочет, подпрыгивая на старом кресле, поднимая из него тонны пыли и песка, и кажется, будто он — диким голубем, серогрудым комочком — вздымаясь вверх упорхнет прямо в кислотно-голубое небо, высоко к солнцу, как в старых кинофильмах — символизируя наступление мира после жестокой, кровавой бойни. и сразу появляется забывчивость — закрашивает все синим поверх мертвых котят, насмешек, манипуляций и едких, как щелок, комментариев — синдзи нервно трет внутренней стороной запястья шею. каору спрыгивает с кресла, прекращая смеяться. цикады, раздражающе-мерзкие, гудящие весь день, почему-то резко замолкают. слишком тихо. молчание каору выразительнее крика. синдзи в нем задыхается, шаркает ногами, оступаясь, хватается руками за рубашку, оставляя отпечатки ладоней в асфальтной пыли. и появляется доверчивость — рождается, прорывая стенку живота, с визгом и трепыханиями, плюхаясь у ног. синдзи выдыхает, расслабленно опуская плечи. на горизонте раскаленный воздух волнами накрывает железобетонные останки города. каору подходит, медленно, подкрадываясь, как хищник к жертве, мягко ступая ногами-лапами, успокаивающе улыбаясь. синдзи не может сделать ни шага. в воздухе пахнет дождем и отчаянием. кричать не получается. каору зажимает ему ладонью рот, шипя на попытки освободиться. выжидает, помутневше впиваясь в диафильмы зрачков. у него из-под вороха волос вылетает белое перышко. синдзи будто ошпаривает кипятком. он зажимает каору в объятьях до хруста косточек, шарит руками по спине, проверяя лопатки на наличие странных крылоподобных выростов. — что ты делаешь? — ничего. у каору — кровавая ссадина между бровями, царапинка на переносице и пятно от малинового джема на воротнике рубашки. каору — нарушенная идеальность. он, глупо хихикая, убирает руку от лица и тянется губами к губам синдзи, хлопая белыми ресницами, не претендуя на что-то большее, кроме легкого, по-детски наивного поцелуя в губы. синдзи — наивен до бесконечности, тянется тоже; и вот она — истребителем среди ясного неба, тупым лезвием, ожогом на ладони — зависимость, вдохновленно бьющая булыжником по голове. — помнишь, что тебе говорил отец?