Он знал

Он знал. Нил Абрам Джостен знал, какого это. Ощущать, как все тело — начиная от каштаново-рыжеватой лохматой макушки, и заканчивая переломанными пальцами на ногах — беспощадно ломит, пробивая крупной безостановочной дрожью, сотрясая все внутренние органы в бешеный такт быстрого неумолимого танго. Как собственное сердце — трепещущее искренним счастьем, рвущееся на части от непрекращающего расти, ослепительно-яркого, такого правильного света внутри, тараном бьется в груди, будто бы собираясь разломить все чертовы кости в чертовы хрупкие щепки.       Чувствовать, как дрожащие руки незамедлительно подплывают к голове, а непослушные, предательски заплетающиеся пальцы лихорадочно пытаются зацепиться, и снести к черту неподдающийся противный ремешок с не менее противной застежкой на шлеме, чтобы резво поднять льдисто-голубой взгляд на искрящееся огнями, размытое усталостью и дымкой перед глазами, табло с победным счетом в пользу «Лисов». А дрожащие уголки губ приподнимаются в кривоватую, но довольную улыбку, в то время как капли соленого холодного пота обжигают горящие огнем, покрытые ярким пурпурным румянцем и красными пятнами щеки, опадая со слипшихся ресниц.        Слышать, как победоносные оглушительные крики родных «Лисов» заглушают рычащие ругательства поверженных и разгромленных в прах противников; заглушают довольные вои, и одобряющие свисты болельщиков с переполненных доверху людьми трибун; заглушают недовольные визги и вопли болельщиков противоположной, с грохотом проигравшей команды; заглушают все — горящие алым, невыносимо больно режущие необходимостью, жгучие потребности услышать эти крики.       Сгорать до тла от неудержимого, неподдельного, искреннего восторга, что обжигающей спичкой, целенаправленно направленной на пролитую извилистую дорожку бензина, мчится алой кровавой ленточкой вперед, не останавливаясь.       Видеть измученные, но довольные после изнурительной игры лица своей семьи в раздевалке, и чувствовать, как счастье теплым, липким, приторно-сладким, тягучим, золотым, пузырчатым, жидким медом растекается в душе, тщательно обволакивая каждую собирающуюся воедино стеночку. Видеть в глазах Кевина незаметно пролетевшую искорку одобрения и уважения; видеть мягкую, добродушную, искреннюю улыбку Рене; чувствовать несильный, но грубоватый толчок в бок, и подбадривающий приглушенный шепот в ухо: «Молодчина, Капитан» от ухмыляющейся Дэн; чувстовать тонкие, изящные, длинные, наманикюренные, крепко сжимающие пальчики Элисон на плечах, и: «Мы хорошенько надрали им сегодня задницы! Блять! Я без понятия, как ты будешь без меня в следующем году, но ты обязан сделать всех, иначе я приду, и сделаю это за тебя»; взъерошивающая ладонь в запутанных каштаново-рыжеватых волосах, высокая, сильная, нерушимая фигура Бойда перед глазами, и добрый голос Мэтта: «Это было круто, Нил»; триумфальный победный вой Ники под недовольный взгляд Аарона из угла, вскинутые вверх руки, и визг: «Все-таки мы обалденно-охуенные чуваки, это надо отметить!»; и грубый как гравий, но все-таки с крохотными, довольными, сквозящими в тоне крупицами одобрения, голос Ваймака: «Отшлейфовывайтесь отсюда сейчас же, пока я не задохнулся от вашей невыносимой вони!».       А затем пристальный, изучающий, кофейно-медовый, орехово-янтарный взгляд пустых, бесстрастных, равнодушных, полуприкрытых, усталых глаз сквозь белесые пушистые ресницы, и выгнутая острым домиком, светлая бровь. Довольная широкая ухмылка машинально растягивается на лице, когда голубоглазый понимает, что вот оно. То, что нужно. То, что неправильно и правильно одновременно, в одном флаконе. Бескостные, ватные, подгибающиеся ноги сами мчатся навстречу, а затем сталкиваются и рты. В бешено-яростном, разъяренном, грубом танце переплетаясь душами и сердцем, тихим, сиплым, шумным шепотом, пока Джостен затягивает нижнюю губу Миньрда, небольно прикусывая: — Ты был великолепен сегодня, — вспоминая, с какой редкостной свирепостью охранял ворота Эндрю, прошелестел еле заметно Нил, пока кареглазый напротив что-то невнятно мурлыкнул, ответив: — Заткнись. Хриплый приглушенный смех в ответ: — Тебе нравится. Как засорившийся дымоход, безразлично ворчит: — Ты невыносим. — Лжец. — Наркоман. Он знал.