Лабиринт

      …И как никогда явственным было чувство, что за ним наблюдают. Он шагнул к проему, где померещилась легкая тень.       — Нет, Джим, нет, — одно из мелких созданий, в приближении казавшееся кем-то больше всего похожим на бородатого садового гнома, вцепилось в его штанину, пытаясь помешать обернуться. Вокруг поднялся гвалт и писк, и хоровод животных и волшебных существ замерцал, сбивая с толку и отвлекая внимание. Подлетевшая фея со словно выточенным из фарфора идеальным личиком нежнейшими ладошками обняла его лицо, удерживая взгляд. Стрекозиные крылья за ее спиной трепетали, как крылья колибри: — Не делай этого, Джим! Не смотри туда, мы умоляем! — в ее голосе и вправду было столько мольбы, словно речь шла о спасении жизни. И эхом отдавалось от стен, заросших травой, рождественскими гирляндами и лианами — «Человек… человек… человек…»       Джим оставил голоса позади.       Теперь, нырнув в темноту лабиринта, он и сам перестал быть человеком — по алмазной нити ледяного следа мчался черный пес с белым пятном на груди: натянутыми канатами перекатывались под лоснящейся шкурой напряженные мышцы, хищно прижимались к затылку чуткие уши, уверенно отталкивались от земли способные сутками выдерживать взятый темп крепкие, с длинными струнами тугих сухожилий, лапы. Он больше не был здесь чужаком, он был таким же, как все — охотник, идущий по сверкающему озоном и радугой следу, местами поскальзываясь в лужицах льда. Очнулся он только перед жестяными воротами, ведущими в закрытый заводской двор — одна половина была распахнута, вторая скрывала таящееся за ней, оставляя шанс повернуть, вернуться, уйти.       Там, дыша тем же воздухом, что и Джим, стоял некто странный.       Осторожно, боясь спугнуть и одновременно боясь увидеть, Джим коснулся скрипнувшего под рукой металла, и вторая половина заграждения поползла, открывая проход к тупику.       Нет, сказало все в Джиме.       Кажущийся вдвойне нереальным на фоне фактурно потрескавшейся от времени кирпичной заводской стены, перед ним стоял легкий волшебный зверь из древних легенд с белой шкурой, проступающей, как облака, над скальными отрогами ребер.       Во лбу зверя мерцал смерч.       Где-то в его вскипающих воздушных потоках затерялся летящий в страну Оз домик Элли, где-то обрушивался в бездну Ниагарский водопад и кругами разбивающихся брызг сходилась Гармангагаппа, поглощая корабли и зерно утонувших мельниц — вода и воздух, струясь, как вымпелы, смешались в одну спираль, и при малейшем наклоне головы зверя она подрагивала, обдавая прохладой и ветром, устрашая и притягивая взгляд в сердцевину бушующих вихрей. Витками волшебного рога поднималась стена ветров — во флейту этого рога дули Пан и крысолов из сказок, и голос его был разным — Бетховен и Моцарт, барабаны шаманов, выстрелы, салюты и взрывы бомб, — все, от чего томится тоской по восьмому дню творения сердце. Вместе с шорохом моря он звучал в каждой витой ракушке на берегу, прижатой к уху ребенком, в каждой колыбельной, пропетой над зарождающимся миром, в стуке колес поезда, рассекающего собой плотное тело встречного ветра, в оживляющем дождливую чащу «фиу-лиу» лесной иволги, в стрекоте обезумевших от жары кузнечиков в духоте южной ночи. Может быть, в этот рог возвестил бы надежду последний ангел — но голос его уже летел над вселенной прежде ее великого дня. Высоко, как башня, клубилась белесая глубина — казалось, стоит приблизить взгляд, разглядишь цепи маяков возле разрушенных под напором стихии скал, Харибду и Сциллу, услышишь хор сирен, заманивающих неосторожные суда. Шкура зверя была белее свежевыпавшего снега под лунным светом, нежнее акульего брюха, и капли пота на ней были каплями прозрачной морской воды; грива лежала совершенной волной, как еще не сошедшая со склонов Джомолунгмы череда лавин, а глаза — про глаза Джим предпочел бы ничего не говорить и вообще их никогда не видеть, потому что они возвращали ему отражение его настоящей души.       Когда он моргнул, на месте единорога стоял Освальд. Джим хотел что-то сказать, но из горла вырвалось только вопросительное поскуливание — он снова был черным псом, и пушистый виляющий хвост позади него подметал землю, взметая алмазную пыль в следах ледяных копыт. Кобблпот улыбнулся, как он умел — до гротеска высокомерно, вызывающе и насмешливо.        — К ноге, Джим, — произнес он.       Как можно быть отродьем речной ночи и единорогом одновременно, Джим никогда не спросил бы. В свивающем тайфуны и потоки смерче во лбу существа жила и темная крысиная принцесса чумы с ее омерзительной головой, которую в детстве в одном из снов Джим вынес, спасая из затонувшего замка — за это она больно куснула его за руку и убежала, нырнув в лабиринт нечистот под мостом, а он еще долго чувствовал по утрам фантомную боль чуть пониже локтя, — и шипящий однокрылый лебедь, обретший дом среди кур и гусей у них с отцом на ферме, способный изгибать шею не хуже фирменного вопросительного знака Нигмы и издававший бесконечную череду звуков, затмевающих славу местного церковного органа — может, и небеснотрубного гласа — птица–ангел, способная куснуть не хуже крысы и пьющая воду, приникая к поилке так, что невозможно было отвести глаз, — и много кто еще — темные и светлые твари с печатью смертного мира в сердце — куда ее денешь, смерть, на какую службу примешь ее, Господь? — много кто еще, куда более странный, чем Кобблпот, и Джим ничему не удивлялся, нет, ничему. Ничуть.