Ты мой любимый фильм

Кирилл не любит прикосновения. Они обжигают, выворачивают наизнанку, затуманивая разум, словно не ты управляешь своим телом, а лишь находишься в чьей-то власти. Ужасно Его мать умерла при родах, а отцу было всё равно. Вместо семейных вечеров, прогулок в парке и походов в кино — побои. Тяжёлый кулак, от вида которого всякий раз перехватывало дыхание, снился в кошмарах и мерещился повсюду. Первый удар всегда был под рёбра, а когда мальчик, лежа на полу, скручивался в позу эмбриона, пытаясь набрать в лёгкие хоть немного воздуха, подключались и ноги. Били по спине, животу, временами прилетело в лицо. И он привык. Привык ждать, что за любой протянутой рукой следует пощёчина, привык отходить подальше от знакомых, пытающихся его обнять, привык ощущать тактильных голод и бояться, просто привык жить в своём мирке из сотен правил, оградившись ото всех. Поэтому сейчас, когда Лёша тянется к его шее, Кирилл замирает. Он никогда никому не позволял трогать себя, всегда заламывал руки за спину и лишь жадно целовал девушек жёстко вбивая в сиденье дорогущей иномарки. Да, это почти всегда была машина. Безопасная зона, в которой Кирилл мог контролировать ситуацию. Не шевельнуться и не причинить боль. Лёша же был другим, от его прикосновений не хотелось убежать, от его губ не хотелось отстраняться, хотелось нежно и медленно, почти невесомо. Рядом с ним он был невинным, всё ещё девственным и непорочным. Счастье. Кирилл робеет, а Лёша схватывает на лету и прикасается губами к шее. Кирилл еле сдерживается, выпадает из реальности и тут же возвращается, беря инициативу на себя, отстраняется, смотрит в глаза, запускает руки под футболку, очерчивая каждый позвонок. Лёша выгибается. Стонет куда то в плечо, цепляется за рубашку, и им так чертовски хорошо. Они не собираются торопиться, пролежат на кровати, переплетя пальцы, до глубокой ночи и мирно уснут в обнимку. Сладко и жутко приятно.