Мальчик-лето и Апрель

      Солнце Сицилии выжгло на его лице веснушки, которые не стëрлись даже в Корее, и тётя, заметившая их, со смехом сказала, что это — поцелуи солнца.       «Я с солнцем не целовался», — хмуро ей тогда ответил Гону, и все посмеялись, а вскоре позабыли об этом.       Слова забылись, а веснушки так и остались.       И теперь какой-то парень у автомата с кофе стоял и слишком уж пристально их рассматривал.       — Это не мои, — устав от его взгляда, резко бросил Гону, — мне их подкинули.       — Подкинули? — засмеялся незнакомец. — Интересно, кто.       — Италия и её проклятое солнце! — со вздохом признался Гону и, решив, что терять ему всё равно нечего (этому засмотревшемуся на его лицо парню тема веснушек явно была интереснее, чем ему самому), пожаловался вслед: — Зимой они хотя бы исчезают, но летом! Летом я теперь похож на кого-то, кто вылез из обсыпки для мороженого.       Парень в ответ улыбнулся, блеснув в полумраке коридора брекетами, и почти вкрадчиво сказал:       — Я люблю мороженое. И обсыпку.       — Рад за тебя, — отозвался Гону и отвернулся, забирая из автомата стаканчик.       — А за себя что, не рад?       Гону вздохнул, покачал головой и отпил немного «макиато» — запах кофе был настолько невыразителен, что язык не поворачивался назвать это настоящим макиато. Испачкав им губы, тут же слизал пенку.       — Не особо, — лишь после отозвался Гону. — Из-за них, например, вот, смотрят всякие.       — Меня Чон Доëм зовут, — протянув руку, отозвался парень. Теперь уже знакомый.       Зачем-то Гону пожал руку в ответ и снова молча отпил из стакана. Имени так и не назвал, но Доëм и не настаивал.       — Значит, ты из Италии? — спросил он вместо этого, прислоняясь плечом к автомату.       Идти было некуда, поэтому Гону остался с ним. Он кивнул, не отрываясь от своего кофе.       — И как там? Я всегда мечтал объехать мир.       — Жарко, — отвлекаясь от макиато, пожаловался Гону. — Сухо, слишком солнечно, но красиво.       — А «обсыпка»? Она у всех есть, или только у таких же особенных?       Гону поперхнулся очередным глотком и, откашлявшись, с вызовом взглянул на Доëма. Приподнял бровь в немой просьбе пояснить за слова и сжал губы, чтобы больше не пролить, если что, ни капли уже выпитого кофе.       — Ты такой милый, — просто пояснил Доëм, невинно улыбаясь. — И веснушки делают тебя ещё более милым.       — Знаешь, мне не нравятся ни веснушки, ни ты.       — Живëшь же ты с ними как-то, — сказал Доëм, подмигнув ему. — Мог бы замазать, если бы хотел.       — Это какая-то жирная аллюзия на то, что я должен уйти и не говорить с тобой больше о…       — О чём?       У лестницы Гону завидел тëтю и, прищурившись что есть сил, попытался себя проверить. Доëм, заметивший, куда именно сместилось внимание Гону, обернулся и тоже стал рассматривать, что там у лестницы.       — Она с тобой? — спросил он.       — Это я с ней, — качая головой, объяснился Гону. Он уже убедился в том, что это именно его тётя, и, боясь, что она подойдёт и начнёт расспрашивать Доëма о чëм-то, протянул ему стаканчик: — Это тебе. Не люблю макиато.       И побежал к тёте до того, как она подошла сама.       Конечно, она всё равно спросила уже в машине о том, с кем Гону был у автомата, но хотя бы у него одного.       — Понятия не имею, — почти искренне ответил Гону и отвернулся, глядя в окно. — Он вроде как сделал комплимент моим веснушкам…       — Чудно же, — с улыбкой в голосе отозвалась тëтя, — они у тебя и правда милые.       — Они не милые, ясно?       — Как скажете, мистер Серьëзность. Закончится у твоих родителей отпуск, уедешь обратно в Катанию¹, и рассказывай там кому угодно, что тебя тут обижали и называли «ми-лаш-кой».       Гону вздохнул, поняв, что спорить с этой женщиной у него нет сил, и сделал вид, что заинтересован только в рассматривании соседней полосы. Тëтя, выкроив секунду, протянула руку и потрепала ему волосы.       — С каждым годом они всё более выжженные, — невзначай сказала она, — глядишь, однажды приедешь совсем уже и не корейцем, с нашими-то чëрными макушками.       А за ужином она и вовсе рассказала, что Гону познакомился с «каким-то крайне симпатичным мальчиком», поставив его в неловкое положение перед всей семьëй — как так, они ведь все так близки, а он не сказал ни слова!       — Не симпатичный он, ясно? — только и смог из себя выдавить Гону.       — Страшный разве? — засмеялась мама. Она будто привыкла к жизни в Италии быстрее других и потому смеялась и болтала за столом едва ли не больше всех, иногда вызывая смешанные чувства у людей — в ресторане, например, и Гону, и тëте даже было немного стыдно за то, какая она громкая.       Дома, к счастью, стыдиться было не перед кем, и потому Гону краснел только за себя лично. И немного за Доëма, которого умудрились впихнуть в разговор.       — Так что, говоришь, страшный? — улыбаясь, спросила тëтя.       Кошмарные женщины.       — Не говорил я такого. Он обычный, ясно? Обычный.       — А я вот уверена, что только самые красивые могут делать комплименты моему племяннику! Остальные не достойны.       И тётя, и мама начали смеяться, а отчим, покраснев так же неловко, как Гону, отвернулся, промакивая салфеткой рот.       — Раз он такой милый, может, найдёшь его и сделаешь племянником вместо меня? Он как раз говорил о том, что хотел бы путешествовать…       — Во-первых, — тут же посерьëзнела мать, — твоя тётя сказала, что он красивый, а не милый; во-вторых, даже будь он и красивым, и милым, и сколько угодно идеальным, тебя бы никто на него всё равно не менял; в-третьих же… Поговорим после ужина о твоëм поведении, а пока ешь.       — Senta, mi dispiace, — отодвинув стул, сказал Гону, — mi permeta di esprimervi le mie piú profonde scuse. Posso andare un stanza, mentre voi decidete per quanto mettermi in punizione?²       Ответа он, конечно, даже ждать не стал и сам вышел из-за стола, под хмурое молчание отправился в комнату, выделенную ему тëтей.       Там он переоделся в домашнее, посмотрелся в зеркало пару минут, просто чтобы найти там то самое красивое и милое, от которого сегодня сошли все с ума, и, так ничего не найдя, запрыгнул на кровать.       Сейчас бы лучше в Катанию, конечно. Да, жарко, да, ярко — зато уже привычно как-то. Сицилия, да и Италия в целом, пусть и наводили тоску, хотя бы успели войти в привычку. Как и те веснушки — Гону их не скрывал, хоть и любви к ним огромной не было, просто потому что привык. А вот Корея с её сезонами дождей, с одинаково милыми и вяло улыбающимися людьми, с правилами, с разговорами, в конце концов!.. Это всё уже ощущалось как рудимент.       Наскучившая за пару дней правильность этого места резко стала бесить. И чего, стоит вернуться в Корею, у всех вокруг начинаются разгоны от типичного дружелюбия и «эгьë» до чопорных и злых консерваторских поклонений уважению?       Гону мысленно застонал и лëг на спину.       В дверь постучали — спасибо на этом — и, тут же её открыв, вошли. Гону смотрел в потолок и не испытывал желания знать, под чьим именно весом прогнулась кровать. Впрочем, когда к лицу потянулась тëплая, пахнущая вереском мамина рука, всё стало ясно. Она провела рукой, убирая волосы с его лба и, как тëтя пару часов назад, заметила:       — С каждым годом всё светлее становишься.       — Ага, через пару лет превращусь в крем-брюле с шоколадной крошкой, — отозвался Гону, уже представляя свои волосы настолько светлыми, а веснушки настолько яркими. Кожа уже давно загорела под стать.       — Думаю, это будет очень вкусно, — засмеялась мама.       — Хочешь меня съесть?       — Едва ли речь обо мне.       Иногда у Гону возникало ощущение, будто все вокруг знают какую-то тайну, что-то очень важное о нём самом. Все знают, шутят и обсуждают — а он нет. И эти полунамëки сначала за столом, теперь здесь, только больше наталкивали его именно на это чувство.       Он вздохнул и повернулся к маме.       — Расскажешь об этом мальчике? Твоя тётя сказала, что вы довольно мило болтали, пока ты её не заметил.       — Я был без очков, ясно? — будто это как-то объясняло беседу, оправдался Гону. — И вообще я туда подходил за кофе. Кстати, макиато в том автомате — отстой. А чего он туда подходил, я вообще не знаю. И его я не знаю, и какого мы чëрта общались, я тоже не знаю.       А главное, чего он не знал, — так это почему все так любят цепляться ко всяким мальчикам. В особенности тем, которые говорили с ним.       — Ладно-ладно, ты хоть номер его узнал?       — Зачем? — боже, да Гону ему даже имени не назвал, какой номер? Где в этом толк?       — Пообщаться. Ты здесь уже года три не ходишь со своими бывшими одноклассниками гулять, а в Катании так и вовсе до сих пор ни с кем не подружился.       Так вот в чём дело? Переживают о его социализации.       — Мне и одному отлично. И вообще, у меня есть ты. И тётя. И отчим.       — Из нас явно так себе альтернатива, — мама засмеялась, утешающе погладив Гону по щекам.       — Из Доëма тоже.       — Ах, так, значит, кое о чëм вы всё же общались, — снова смеясь, сказала она. — Тогда всё ещё даже лучше, чем ты там себе надумал.       — Я не надумал, ясно? Надумали там что-то вы, а я просто стоял без очков у автомата, ждал свой кофе и отвечал на вопросы пялившегося на меня парня.       — Ладно-ладно, пупс, как скажешь. Только не бурчи.       Иногда аж бесило то, насколько речи мамы и тёти могли быть похожи — два источника давления на совесть по цене одного. Мечта.       — Конечно, уже молчу.       Мама обняла его, растрепав волосы, которые сама же и перебирала пару минут назад, и назидательным тоном сказала, что она вообще-то пришла ругать его за неуважительное общение с тётей. Но так и быть, делать этого не будет — тëтя его уже простила.       — Класс, — без энтузиазма отозвался взятый в плен маминых рук Гону. — Мне от этого будут какие-то бонусы?       — Никаких. Но завтра ты снова поедешь с ней — ей нужно забрать готовые анализы. Там и отблагодаришь за доброту к твоей вредной маленькой тушке, понял?       Гону хотел было сказать, что умрёт от переизбытка сахара, но не стал, раз уж ему так всё сошло с рук сегодня. Время умереть у него ещё где-то далеко впереди.

***

      Солнце подарило ему веснушки, и на него же теперь смотрел Гону, расположившись в качелях-гнезде в одном из спортивных двориков близ больницы. Солнце сравнительно холодно подмигивало ему лучами в ответ и иногда щипало солнечными зайчиками по щекам, будто оставляя новые метки. «Будто» — потому что здесь оно было мало способно на такой подвиг, как поцелуи с кем-то: видимо, дружелюбная Катания была благосклонней к его выходкам, чем чопорный Сеул.       — О, мальчик-лето, — совсем рядом прозвучал знакомый со вчера голос, и Гону лениво поднял голову с сетки.       Доëм стоял всего в метре от него и искренне удивлялся, вскидывая брови и улыбаясь.       — Чего? Какое тебе лето?       — Жаркое, сухое, но красивое, — подмигнув, ответил он и подошёл немного ближе.       На улице, хоть с солнцем, хоть без, было светлее, чем в коридоре, и потому Гону смог хотя бы как-то рассмотреть Доëма. Этого невысокого, сладкого на внешность и голос парня с холодом в прищуренных глазах.       — Тогда ты Апрель, — ляпнул Гону в ответ и упал на качели вновь. — А теперь уйди, бесишь.       — Что? Почему апрель? Не май? Не март? Я тебя вообще-то целым временем года назвал!       — Не мои проблемы, Апрель. Иди куда шёл, а то я подумаю, что ты сталкер.       — Вообще-то это мой двор, — Доëм показал на дом позади Гону, — а это мой дом. Так что это ты мой сталкер, мальчик-лето.       В ответ Гону фыркнул, улыбнулся и махнул на Доëма рукой. Если он — «мальчик-лето» и сталкер, то пусть. По крайней мере, он не самый приставучий.       — Двигайся, — ещё ближе подойдя, сказал Доëм и присел на край «гнезда».       Вновь отмахнувшийся от него Гону секунду погодя всё же переложил лежавшую в центре сетки руку на живот, пригласив Доëма. Тот мягко усмехнулся и повалился рядом. Тоже взглянул сквозь прищуренные глаза на солнце.       — Так чего я лето? — будто между делом спросил у задумавшегося вдруг Доëма Гону.       — Ну, ты так и не представился, поэтому я решил, что ты — лето.       — Ясно, Апрель.       — Да не апрель я! Минимум май, — Доëм засмеялся, почти касаясь тëплым дыханием щеки и уха Гону. — А ты, лето, ты здесь что делаешь?       — Смотрю на солнце, жду тëтю, с тобой говорю вот.       — Слышал, веснушки как раз появляются от солнца…       — Пошëл ты… Мне тëтя как-то сказала, что веснушки — это его поцелуи…       — Значит, ты его любимчик. Точно мальчик-лето.       Рука Доëма коснулась края куртки Гону, да там и осталась. Гону, заметив, опустил ладонь с живота и положил её поверх.       — Просил же заткнуться…       Их пальцы переплелись, и Гону решил помолчать, подавая пример.       — Гону! — позвала с края площадки тëтя. — Гону, я закончила…       Гону подскочил, едва услышав её голос, одëрнул куртку и рванул было к ней, но поднявшийся с качелей следом Доëм придержал за ладонь.       — Чего тебе?       — Хэй, мальчик-лето, придëшь сюда завтра?       — Я подумаю, — хмуро отозвался Гону и побежал-таки к тëте. Солнце мягкой поступью ушло за ним, скрывшись в облаках.

***

      — Мальчик-лето, значит? — едва они выехали с парковки, спросила тëтя. С мягкой улыбкой взглянула на Гону, будто правда видела в нëм оттиск лета. — Этот Доëм знает толк в прозвищах, тебе идëт.       — Он Апрель, — фыркнув, заявил Гону.       — Мальчик-лето и Апрель… Какие романтичные нынче подростки, — она рассмеялась, не сводя, однако, глаз с дороги, и с ностальгическим придыханием рассказала о том, как в её время мальчишки называли друг друга только слабаками и шакалами.       — У тебя была какая-то отстойная школа…       — Поедешь к нему завтра? — резко перевела она тему, едва не выбив из племянника дух.       — А тебе что-то ещё разве нужно в больнице?       — Нет, но я могу дать тебе её адрес — поищешь автобусы.       Гону пожал плечами, якобы «не заинтересован», и, отвернувшись к окну, ответил, что поедет, только если будет умирать от скуки.

***

      — Ты опоздал, — бросил он Доëму, едва тот появился на площадке.       — Прости, — без вины в глазах сказал Доëм и улыбнулся. Он спрятал руки в куртку и, подмигнув Гону, пояснил: — Если честно, вообще не думал, что ты придëшь.       — Тогда зачем вышел? — резонно спросил Гону. В этот раз он сидел на низкой перекладине турника всё на той же площадке. В спину немного дуло, но так, в целом, было терпимо, даже если бы Доëм вышел не через пять, а через десять или даже пятнадцать минут.       Почему-то вариант «он не выйдет» Гону не рассматривал вовсе.       — Выглянул в окно, а там солнце — вылитое лето. Я и вышел тебя искать.       — Иди ты, — Гону тоже спрятал руки в карманы, сгорбился и будто смущëнно опустил голову. Ещё краснеть перед ним не хватало.       — Иду, — сказал Доëм и подошëл ещё ближе. — Двигайся.       — Что, снова?!       — Ага.       Для приличия поворчав, Гону всë же подвинулся, пригласив сесть рядом. Доëм так и поступил, умостившись на тонкой перекладине рядом и немного толкнув Гону.       — Хэй, Веснушка, — позвал он сразу, как сел.       — Да чего тебе?!.       — Ничего. Проверял, отзовëшься ты или нет — отозвался.       Доëм засмеялся, снова светя брекетеми, и пнул Гону, точно одних слов ему было решительно мало.       — Веснушка я или мальчик-лето, ты уж определись.       — Знаешь, это всё потому, что мы так официально и не знакомы, Веснушка! Вот когда ты официально представишься «Гону», тогда я и подумаю, как к тебе обращаться, мальчик-лето.       — То есть даже не факт? — уточнил Гону и краем глаза удостоверился, что Доëм кивнул. — Тогда, знаешь, «мальчик-Лето» мне нравится больше. Хотя бы звучит не так уж противно.       — Хорошо, мальчик-лето.       Гону тоже кивнул в ответ и поднялся с перекладины, небрежным жестом поправляя штаны. «Идëм, мне скучно сидеть!» — будто сказал он.       Доëм же протянул ладонь и слегка потряс ею в воздухе, наконец Гону заметил её и потянул, помогая встать. Однако как только Доëм оказался на ногах, вместо того, чтобы разжать ладонь, он, наоборот, крепче в неё вцепился, почти что сплетя их пальцы в общий плотный клубок.       — Куда пойдëм?       — Не знаю?.. — растерянно протянул Гону, стиснув пальцы в руке ещё плотнее. — Я сто лет не гулял по Сеулу…       — Значит, пошли по улице, а там, может быть, что-нибудь встретим.       И он потянул Гону прочь со двора неизвестно чему навстречу.       — Боже! Что это?! — когда они проходили мимо одной из уличных палаток, так и не разжав ладоней, спросил Гону.       — Это пуноппан³…       — Я знаю, что это! Я имею в виду… Боже, кажется, я сто лет их не видел и не ел… Забудь.       — Ты не ел пуноппан?! — рука Доëма, до сих пор крепко его державшая, дернулась и почти отпустила. Гону сжал её и вернул поближе к себе.       — Сказал же, что ел! Просто давно…       Доëм улыбнулся, высвобождая пальцы, и попросил подождать его минуту. Убедившись, что Гону кивнул, он убежал к палатке, чем вызвал у Гону разочарованный длинный вздох — и сдался им этот пуноппан? Лучше бы они поторопились и нашли какое-нибудь кафе или маленький музей — небо вновь заволокло тучами.       — Это тебе, мальчик-лето, — протянув булочку, сказал, будто бы по секрету, Доëм.       — И стоило оно того? — решившись укусить прямо с его рук, спросил Гону. Пуноппан оказался мягким, сладким и слегка приторным от пасты. Его вкус растëкся забытой было нежностью на языке, и Гону поднял глаза, чтобы сообщить о своих ощущениях. Доëм, краснея, пристально наблюдал за ним.       — Стоило, — шëпотом произнёс он, снова протягивая булочку в ладони Гону.       — Аранчини⁴ я всё равно люблю больше, чтоб ты знал.       — А я веснушки, кажется…       — Можешь их забрать.       Веснушки Гону не любил, как и Сицилию.       Вместо них он любил своё уютное одиночество, вязаные шарфы на Рождество и макиато. Нормальный, не из автомата.       Какие «мальчики-лето» любят такое?       — Я бы с радостью, — признался Доëм, заглядывая Гону в глаза. — Но тогда мне придëтся забрать и тебя, а, мальчик-лето?

***

      Следующую неделю они виделись едва ли не постоянно: ездили к Кëнбоккун⁵, ходили на смотровую площадку на Намсане⁶, гуляли ночью у Банпо⁷ и зависали на Мëндоне⁸. Почти везде Гону прятал веснушки под маской — сам он их не стыдился, но ему не хотелось, чтобы Доём смущался, если кто-то будет бесцеремонно подходить и спрашивать, что у него на лице. Доëм на это почти злился и просил не обращать внимания — Гону злился в ответ и напоминал, что Доëм и сам был из таких любопытных. Тогда он стихал, пристыженный упоминанием собственной бестактности, и крепче сжимал руку Гону.       Они шли под одним зонтом к остановке, чтобы добраться в Мапхогу⁹, когда кто-то окликнул Гону. Гону озадаченно обернулся, будучи уверенным в том, что у него не могло оставаться друзей в этом городе, и встретился взглядом с высоким улыбающимся парнем, стоявшим под большим черным зонтом прямо за ними.       Как только Гону посмотрел на него, тот улыбнулся ещё шире и почти смущëнно спустил шапку свободной рукой.       — Рад, что угадал, — почти спрятав лицо, сказал он, будто побоявшись, что Гону его раскроет. Но Гону узнал всё равно по этой дурацкой улыбке и, сощурившись, произнëс:       — Хисын-а! Не ожидал, что мы встретимся.       — Да я тоже как-то не ожидал, что узнаю, — опуская руку в карман, признался Хисын. — Тебя сложно уловить с тех пор, как ты переехал.       От Хисына запахло летом, тем самым, горячим и сладким, с начала июня или даже с его конца. Настоящим, а не тем промозглым и странным, что было сейчас, и не тем абстрактным и душным, каким видел Гону Доëм.       — Но ты, смотрю, себе всё же нашёл друзей? — Хисын говорил так же странно, как мама, только почти без веселья в голосе, но с большей осторожностью. Точно дружелюбие Гону было столь хрупкой вещью, что его можно было разбить словами.       — Это Доëм, — они оба держались за ручку зонта, так что не было даже надобности показывать пальцем или кивком. — И да, мы вроде как дружим, а что?       — Ничего, рад, что у тебя всё хорошо… Я передам одноклассникам от тебя привет?       — Пх, думаешь, кто-то ещё из них будет рад? — Гону закатил глаза, усмехаясь сквозь маску — Хисын никогда не узнает про его веснушки.       — Зависит от того, что сказать, верно?       Он был младше на полгода, а говорил так, будто старше на два — Гону одобрительно кивнул ему, отвлëкся на каплю, которая упала с зонта под ноги, и, снова вернув на Хисына взгляд, сказал:       — Нам пора. Рад был встрече или типа того… Пока.       И развернувшись, неспешно двинулся к остановке, таща за собой замолчавшего Доëма на буксире.       — Не хочешь… — едва они отошли, будто отмер Доëм.       — М-м, чего?       — Домой, — прошептал Доëм, взглядом снова цепляя веснушки — в отличие от других, он знал, где они расположены, и мог найти осколки их россыпей даже за маской. Гону прищурился, гадая над тем, удивился ли он вопросу, и чуть погодя кивнул, снова обхватывая его ладонь.       Доëм потянул её на себя, почти пригвождая Гону к себе, и несколько секунд сжимал, всё крепче и больнее сдавливая его пальцы.       Гону молча ждал окончания.       По его предположениям, Доëм должен был выплеснуть сейчас что-то скверное, засевшее в груди из-за Хисына, расслабиться и после спросить наконец, что это был за парень. И может, о том, почему Гону избегает прошлых знакомых. Но Доëм плану следовать отказался и, не разжимая рук, поцеловал Гону, почти мимолëтно коснувшись губ, и тут же быстро и смущëнно отстранился.       Пальцы наконец освободились от тисков и дали о себе знать чувством сходящего онемения.       Кто-то со стороны остановки сплюнул.       — Бежим? — взволнованным шëпотом отозвался Доëм, явно боясь чужих глаз.       — Бежим, — согласился Гону, быстро закрывая зонт — было бы самоубийством бежать с ним. Он крепко взялся за его ручку и, обхватив свободной ладонью запястье Доëма, первым ринулся обратно во дворы.       Где-то по дороге Доëм взял инициативу на себя, и на площадку, уже промокнув и устав, они прибежали его силами. Гону даже мысленно посмеялся, думая о том, что они буквально таскают друг друга сегодня.       Доëм остановился возле турников и, выхватив из рук Гону зонт, бросил его под ноги, пробормотав:       — Бесполезный.       — Хэй… Не обходись так с вещами, мы купили его час назад…       — Может, продолжим? — проведя рукой по мокрым волосам Гону, спросил Доëм.       И нетрудно было понять, о чëм он.       Гону улыбнулся, чувствуя, что дождь попал на губы, и многозначительно приподнял бровь. В поцелуе крылось что-то приятное, и повторить, распробовав это ощущение на вкус, хотелось очень.       Может, таким и был апрель?       Влажный, сладкий и напористый вешний поцелуй размазывался по губам, пьяня и радуя. Гону хотелось смаковать и кусаться, напирать и, сдаваясь под натиском Доëма, обессилено мычать. Цепляться пальцами за промокшую куртку и тянуть не то на себя, не то вниз. Чтобы не мешалась. Чтобы Доëм, такой едва тëплый и мягкий, был как можно ближе и согревал.

***

      — Как погуляли сегодня? — спросила тëтя, едва Гону открыл дверь. Он был неприятно промокшим, пропахшим покрытием для спортивной площадки и очень уставшим, но на губах будто бы до сих пор приятно покалывало. Так что он усмехнулся, прежде чем что-то сказать.       — Вижу, неплохо, — кивнув на курту, продолжила она, — обычно ты приходишь более сухим и менее довольным.       — Почти отлично, если бы не «но», — без уточнения того, какое «но».       Гону успел снять верх и дойти до ванной комнаты, чтобы закинуть его в стиральную машинку, когда увидел, что та уже работает, а прямо над ней висели свежестиранная рубашка отчима, два маминых платья, спортивки…       — Ты же не забыл, что вы уже через четыре дня улетаете? — зайдя вслед за ним, ласково напомнила тëтя. — Твоя мама решила перестирать перед отъездом вещи, которые оставались в чемодане.       — Да, точно…       — Ты уже говорил своему другу?       — Зачем? Завтра и скажу, — Гону пожал плечами, бросил мокрую куртку в корзину поверх очередного маминого костюма, который так и не был надет, и как ни в чём не бывало пошёл в комнату — стоило переодеться и закинуть в стирку остальные вещи.       — Мне казалось, у вас с «Апрелем» крепкая… Дружба.       — Даже если и так, — закрыв дверь, но повысив тон, продолжил разговор с тëтей Гону, — это вряд ли будет иметь значение после моего отъезда! Мы просто проводим время вместе, так что без разницы, когда он узнает, что я возвращаюсь в Катанию.       Он вышел уже в домашнем, закинул всё оставшееся бельë в корзину и коротким взглядом, брошенным в сторону тëти, дал понять, что диалог окончен.       Затем он вернулся в комнату и только там, только теперь взял телефон. Одной рукой поглаживая губы, другой он набирал сообщение Доëму:       «Встретимся завтра в три у метро? Хочу что-то тебе показать».

***

      Доëм с такой уверенностью потянулся к губам, что не осталось никакого желания его оттолкнуть — Гону с улыбкой прижался к нему в ответ и, буквально мгновение посмаковав поцелуй, отстранил Доëма от себя.       — Не привыкай, — бросил он на недовольное мычание и попытку вернуть его обратно за край толстовки, — формально мы даже не друзья.       — А ты целуешься только с друзьями?       Гону вновь улыбнулся и спрятанным под маской носом коснулся щеки Доëма, провёл им короткую полосу до линии скул. Даже сквозь ткань Доëм пах ухаживающим лосьоном и лавандовым гелем — хотя это, может быть, было и от шампуня.       — А хочешь?       — Быть другом мальчика-лето? Едва ли.       Его пальцы вцепились в предплечье Гону, точно он сам не поверил в то, о чём говорил, и почти оставили на нём синяки.       Как бы искренне он ни желал видеть Гону своим другом, отпускать почему-то ему не хотелось тоже.       — А зря. Между прочим, я пришёл сегодня сказать, что мы уже через три дня улетаем… Будь ты моим другом, мы бы продолжили наше общение.       — Действительно жаль, — Доëм пожал плечами и снова прижался губами буквально на вдох, — и показать ты мне хотел это?       — Вообще-то я думал позвать тебя в гости сегодня. К чёрту этот город! Он серый, мрачный, скучный и мокрый…       — В твоей Италии лучше?       Щëлкнув Доëма по носу, Гону отстранился от него наконец и потащил ко входу в метро, отмечая вслух, как они переплели пальцы.

***

      У тëти дома можно было не стесняться — Гону перекладывал в чемодан постиранные со вчера вещи, распевал что-то из Twice¹⁰ на всю комнату и лишь изредка, с расслабленной улыбкой и игриво приподнятыми бровями смотрел на Доëма, который растянулся на его кровати и, уложив плюшевого тюленя под голову, смотрел в ответ; и никаких широких, прячущих сицилийский загар кофт, никаких плотных, скрывающих веснушки масок. Доëму, судя по внимательно суженным глазам и напряжëнному дыханию, в такт которому он то сжимал игрушку, то немного ослаблял хват, нравилось безумно. Гону было просто приятно внимание.       — Дыру прожжёшь, — словив в очередной взгляд Доëма, наконец отшутился Гону.       — Прости, я думал.       — Надеюсь, не над тем, как меня съесть — очень похоже, — Гону и Доëм усмехнулись одновременно, а затем Доëм наконец повернулся на спину, делая в своëм наблюдении паузу.       — Над тем, насколько вы друзья с Хисыном.       — Я не дружу ни с одним из моих бывших одноклассников, — Гону пожал плечами, кинул майку, которая была в его руках, в чемодан, и поднялся. Он подошёл к кровати, присел возле Доëма и коснулся его ладони пальцами.       Мягкий узор стал ложиться на тëплую кожу, сбавляя напряжëнность.       — Почем… Кха-кха, — Доëм слегка зарделся и вновь обернулся к Гону, переворачивая ладонь и сжимая его пальцы, — почему?       — Целовался на спор с одноклассником перед отъездом… Нас спалили, так что шуму было много — маму тогда вызвали на педсовет. И как-то так совпало, что мы уже переезжали, поэтому все расценили это как побег… Я стал виноват и в поцелуе, и в скандале, и в том, что совратил им друга, так что вот.       Солнце выжгло на лице Гону веснушки, а люди — шрамы на сердце.       И как веснушки выцветали ближе к декабрю, шрамы становились ярче к лету.       — Интересно, как там поживает тот, с кем ты целовался… Не грызëт ли совесть.       — Да вроде нормально? — Гону пожал плечами и угловато улыбнулся. — По крайней мере, мне так вчера показалось.       Рука Доëма дëрнулась, но он ничего ею не сделал. Вместо этого поднял вторую и, проведя большим пальцем по веснушкам, притянул Гону к себе.       Склонившись, Гону замер — в груди от ожидания спирало, мысли путались, и лишь одна, последняя, как оплот разумного, говорила, что Доëм хочет выбить из его головы тот поцелуй с Хисыном. Доëм хочет быть тем единственным и главным, близостью с которым полнился бы Гону.       Так и вышло.       Доëм дождался пика нетерпения Гону, улыбнулся — не то собственнически, не то с надеждой — и наконец прижался губами.       Когда в дверь постучались, Гону уже был красным и распалëнным от частых быстрых поцелуев и сжимавших его под футболкой рук. Он виновато хихикнул, понимая, что не успеет даже пригласить войти, и перекатился на бок.       Мама вошла в комнату, застав взглядом сначала их, и только затем вещи в чемодане.       — Ti va un mangiare?¹¹ — спросила она с улыбкой.       — Уже ужин? Ты купила что-то вкусное? Доëм… — Гону взглянул на него, растерявшегося и смущëнного, понял, что из вопроса мамы ему ничего не ясно, и, приподнявшись на локте, пояснил: — Она спросила про еду. Ты не голоден?       — А-а, эм-м, здравствуйте, госпожа?..       И Гону, и его мама засмеялись, пусть и с разными выражениями, а загнанный ими в ещё большее смущение Доëм поджал губы.       — Мы будем кушать, — отдышавшись, сказал Гону. — Сейчас выйдем, так что можешь не следить за нами…       Мама подмигнула ему и вышла. Доëм с громким, тяжëлым вздохом закрыл руками лицо.       — Если думаешь, что это было неловко, подумай, что она шла сюда, очевидно, зная, что у меня гости… — Доëм промычал неразборчиво в ответ. — Твоя обувь стоит у входа, так что она точно знала, что ты здесь. И всё равно открыла дверь, так что…       — Боже, твоя мама правда так… — он покачал головой, опять промычал что-то и только после отнял ладони от лица. Сделал глубокий вдох.       Гону чмокнул его в щëку и перекатился на другую сторону кровати. Встав, он протянул Доëму руку.       — Идëм, познакомлю.

***

      — Ты должен приехать к нам — приготовлю тебе настоящий макиато!       — Сдался ему твой кофе — приготовь парню фирменную пасту с морепродуктами!       — Это любимый кофе твоего племянника, между прочим!       Доëм сидел за общим столом, стараясь и внимательно следить за разговором, и смотреть в тарелку, но по итогу, кажется, не успевал ни уловить сути, ни поесть. Рядом сидевший Гону ехидно посмеивался, успевая пережëвывать чапче¹² и запивать минералкой.       — Pesa sotto i sessanta chili. Dovrò sicuramente farlo ingrassare un pò!¹³ — воскликнула в очередной раз мама, и Гону, словив полный непонимания взгляд Доëма, устало вздохнул.       Он отложил палочки на край тарелки и, подперев щëку ладонью, совершенно ленно отозвался:       — Мам, как мы должны относиться к гостю в нашем доме?       — Что за вопрос? — перебила тëтя. — С учтивостью, конечно, и почтением… Гону-я…       — Ма-ам, тогда почему ты продолжаешь делать вид, что вся из себя итальянка? Разве это вежливо по отношению к моему другу? — пока взрослые затихли, он обернулся к Доëму, уже успевшему положить ему на бедро руку и сжать. — Она прекрасно говорит на корейском, просто хочет произвести на тебя более внушительное впечатление…       — Разве я могу отдавать своего мальчика в руки тому, кто не готов к трудностям? — фыркнула мама и, тут же сменив притворную экспрессию на вежливую и мягкую улыбку, коснулась ладонью свободного предплечья Доема. — Не обращай на нас внимания, сынок, наш Гону не так часто приводит в дом своих избранников, мы слишком волнуемся и глупим.       Доëм нервно хихикнул и находившейся под столом ладонью крепко сжал ногу Гону.       — Ма, ты смущаешь его.       — А у него язык отсох сказать?       — Кхм, простите… Меня ещё никогда не называли чьим-то «избранником»… — шумно сглатывая, признался Доëм — Гону почувствовал, как его ладонь поднялась немного выше. Следов останется много.       — Почему ты вообще решила, что…       — Дорогой мой, — промокнув рот салфеткой и поставив локти на стол, очень серьëзно отозвалась мама, — я ждала подобного дня с тех самых пор, как мне пришлось краснеть вместе с мамой Ли Хисына в кабинете директора.       — Да я не!..       — Ну я же не слепая, Гону-я, — она дëрнула уголками губ, очевидно погружаясь в воспоминания о том событии, — вы с Хисыном всегда отлично ладили. И говорили, и смотрели так, что я даже не была удивлена, узнав, что вы целовались… Мне показалось, что уж напоследок это нормально! Мы скоро уедем, вам, мальчикам, придëтся тяжело вдалеке друг от друга… Не скажу, что мне было приятно, но ясно — сразу.       Её взгляд замер на Доëме.       — Но как только мы переехали, наш дорогой так и не продолжил общение с классом… Пару раз, когда мы приезжали, сходил на общие встречи и перестал. А в Катании и вовсе ни с кем не подружился за всё время. Так что ты уж позаботься о нëм теперь, ладно?

***

      Гону снова прижался к влажной и тëплой щеке Доëма носом, позволив сосчитать веснушки на своëм лице. Доëм стал ластиться к нему, словно кот, и сминать в руках его рубашку.       — До Рождества? — чувствуя, как замирает сердце, спросил Гону. — Ты правда прилетишь?       — Твоя мама обещала отправить мне приглашение, — слегка хрипя, напомнил Доëм. — К тому же, возможно, со мной полетит твоя тëтя… У меня почти нет шанса сбежать.       — А уже хочешь? — губы Доëма коснулись шеи, оставив на ней несколько лëгких, мокрых от идущего на улице дождя поцелуев.       — Это ты хотел сбежать, говоря, что мы не друзья и не будем общаться… К счастью, твои родители оказались более дальновидными, чем ты, и позвали меня погостить. Как раз сделаю загранпаспорт.       — Формально я прав: мы не дружим, Апрель, как бы тебе ни хотелось.       — Меня устраивает. Я говорил ведь, что мне нравятся твои похожие на обсыпку веснушки? И Италия твоя, пусть я в ней не был, нравится? — Гону улыбнулся, почему-то почувствовав себя счастливым от того, что случайно собрал в себе все «нравится» другого человека. Не стараясь и будто даже противясь, приглянулся Апрелю… — Так вот: ты мне нравишься больше.       За спиной начала невзначай покашливать в кулак мама. Гону обернулся к ней, увидел, как она стучит по запястью пальцем, призывая к спешке, и снова взглянул на Доëма.       — Спишемся в Твиттере? — и прежде чем Доëм ответил, поцеловал его в нос.       — Твиттер?! Эй, я там даже не зарегистрирован! А как я тебя найду?! — Доëм ещё после ужина на всякий случай обменялся почтой с мамой Гону, а вот сам Гону… Ни какао, ни Инстаграм он не хотел устанавливать из-за страха попасться бывшим одноклассникам.       Гону уже отошëл на пару шагов и, всё ещё глядя в глаза, подмигнул:       — Ну так исправь это. Я переименую себя в «мальчика-лето».