Больше никогда

Коралина, расскажи мне свою правду, Коралина, расскажи мне свою правду, Коралина, расскажи мне свою правду, Коралина, Коралина       Алекси готов одновременно проклясть и боготворить тот день, когда он включил себе третий альбом Måneskin. Кто бы мог подумать, что после бешеной Zitti e Buoni пойдёт такая душераздирающая CORALINE. Коралина прекрасная, как солнце, Она исцелится от своего ревнивого сердца, Волосы как красные розы, Драгоценные и тонкие, цвета меди, Любовь моя, приходи ко мне.       — Песня основана на реальной истории, которую я вам не расскажу, и мы переделали её в своеобразную сказку, которую можно интерпретировать по-разному. Это не история любви прекрасного принца, который спасает принцессу, а настоящая история «увядания» девушки, и рыцарь, хоть и стоит напротив неё — всего лишь безоружный зритель, — так говорит Дамиано о ней. И… чёрт… как же Маттсон его понимает. Как же он ненавидит эту роль, что отведена ему в этой современной «несказке», ненавидит себя за то, что ему по сути не под силу ничего изменить. Н и ч е г о. Если услышишь как звонят колокола, То знай, что Коралина плачет, Она забирает боль других, И помещает её внутри себя.       Его персональная Коралина никогда не плачет. Его персональная Коралина запирается в номере, отвергая любую помощь во время приступов. Его персональная Коралина, такая дерзкая на сцене, и такая порой слабая в жизни, что считает очень постыдным. Его персональная Коралина всегда поможет другому, но никогда не примет помощь сама. В конце концов, в глазах его персональной Коралины скрывается боль от нападок хейтеров, недосыпа, панических атак, СДВГ и снова хейтеров. Коралина, расскажи мне свою правду, Коралина, расскажи мне свою правду, Коралина, расскажи мне свою правду, Коралина, Коралина.       Концерт за концертом, город сменяется городом. Тысячи огней в глазах фанатов, что так ослепляют поддержкой. Тысячи голосов хейтеров, которые бьют набатом по и без того нестабильной психике. Алекси все чаще слышит шорох в соседней комнате, а на утро Нико растерянно разводит руками и говорит:       — Я… я не понимаю, что с ним происходит. Он… он сам не свой. И его взгляд, мне же не одному он стал казаться каким-то затравленным? — сзади к Каунисвеси подходит Йоонас, тревожно кивая и приобнимая перкуссиониста за плечи. Алекс в порыве чувств бьёт кулаком по стене и проводит полным отчаяния взглядом фигуру его Коралины, удаляющейся в коридоре.       — Может надо что-то предпринять? — Алекси пытается сделать свой голос суровым, но выходит как-то жалко.       — Надо… только вот что? Он никогда раньше себя так не вёл, — голос Порко звучит ещё более растеряно и окончательно выбивает и без того шаткую почву из-под ног.       — Но… но он уже с-себе могилу роет. Вы вообще видели, сколько он таблеток принимает?! Он же себя угробит! — Алекс уже даже не пытается звучать спокойно, ему хотя бы сделать свой голос не дрожащим. Сэмплер прекрасно понимает, ему винить друзей не в чем. Они правда делают всё, что могут. А радиус действий ограничен даже в обычное время. А сейчас… когда его Коралина в таком состоянии так непредсказуема, все единогласно решили не лезть. Лишь Порко чуть сильнее прижимает Маттсона к себе, и Нико заглядывает в его глаза. В глазах у Моиланена — тонет Титаник, переполненный переживаниями за своего друга и товарища, что только скрылся за поворотом коридоре. Алекси хочется закричать. Правда, она знает правду, Что двигаться вперёд — не для всех, С сердцем, расколотым на две части — холодно. Она ещё ребенок, но уже чувствует себя обузой, И рано или поздно она сломается, Люди ей скажут: «Ты ничего не стоишь». У неё даже не получается выйти из этой убогой двери, Но однажды, однажды она сможет это сделать       30 июля в Оулу Алекси переживает «несвой личный кошмар». Дождь, мокрая сцена, аппаратура так и норовит полететь. Как и норовят полететь нервы у всех. Все же для всех кроме него это выступление в родном городе. Первое выступление после какого-никакого триумфа на Евровидении, когда они «показали» средние пальцы всем хейтерам, что в них не верили.       Группа суетится с самого утра. Нико не выпускает из рук телефон, Йоонас пьёт раза в 4 больше обычного, Томми нервно теребит палочки, Олли перекрашивает глаза по пятому разу, ибо руки дрожат словно у него альцгеймер. Его Коралину с утра не видно. У всех мало-помалу закладывается ощущение, что он нарочно их избегает.       — Что ж, его можно понять, — пытается уговорить себя Алекси, перебирая струны утащенного у Олли баса, в надежде успокоится, — Он просто волнуется. Всё сегодня будет хорошо. Ведь будет же, да? — невидимый собеседник не отвечает. Каунисвенси обессилено прикрывает глаза, стараясь не думать о том, что происходит в последние дни. Его Коралина сама вчера пришла к нему (почему к нему???) и сказала, взглянув на него невыносимо замученными потускневшими голубыми глазами:       — Они снова вернулись. Головокружения. Я… можно побыть с тобой? — вот так прямолинейно и на вылет, деморализовав и без того ничего не понимающего в последнее время Алекси, — Мне с тобой спокойней, — видно, что Йоэлю эти слова даются крайне нелегко. Как и вымученная улыбка, вроде бы и искренняя, но вместе с тем такая фальшивая. А всё потому что образ его Коралины — дерзкий и самоуверенный, настолько, что иногда он вживается в эту роль даже с друзьями.       — Да, конечно, — лишь тихо отвечает Каунисвеси, двигаясь и освобождая место. Хокка плюхается рядом, рвано вздыхая и пряча лицо в ладонях. Каждый такой вздох старшего рвёт младшему душу. Йоэль в такие моменты кажется таким беззащитным… беззащитным ребёнком переростком. Человеку, который буквально готов защитить всю группу, сейчас самому нужна помощь.       Алекси плюёт на все сомнения и едва ощутимо обвивает кольцом рук худую спину и плечи вокалиста. Тот лишь слегка напрягается, но не отстраняется и не поднимает головы. Каунисвеси наклоняется к его уху и шепчет, щекоча ухо горячим дыханием:       — У нас всё в порядке, слышишь? Иначе и быть не может. Понимаешь? — кого он пытается обмануть, Йоэль поднимает затянутые болью глаза и одними бледными губами отвечает:       — Да… — ложь. Хокка такими темпами скоро сломается. Как бы Маттсон не гнал от себя это понимание. И как бы не корил себя за бездействие, что ядовитыми шипами впивается в его душу. И когда только Йоэль успел стать ему так дорог? Дорог, не как все остальные. Дорог совсем по другому. Дорог так, когда ты готов броситься на шею, набить морду любым обидчикам, забрать всю его боль себе, прыгнуть за ним в пропасть. Сделать всё, лишь бы его персональной Коралине было хорошо.       Дыхание рядом постепенно выравнивается и становится тише. Маттсон чувствует, как Хокка роняет голову ему на плечо и забывается беспокойным сном.       Алекси не может удержаться и убирает пару немытых светлых крашенных прядей с сильно исхудавшего и заострившегося лица. Нездоровая бледность, синяки под глазами, впалые щёки. Губы, что шепчут что-то несвязное во сне, который наверняка является кошмаром.       Поддавшись душевному порыву, Маттсон проводит пальцем по скуле их старшего вокалиста и успокаивающее начинает гладить спящего по спине, напевая первую пришедшую в голову колыбельную на финском, что пела ему его мама в детстве.       Это срабатывает, мышцы на лице Йоэля расслабляются, а дыхание постепенно выравнивается. Алекси тяжело вздыхает и в последний раз убирает его волосы с лица. Тут его внимание привлекает одна едва заметная деталь. Несколько серебряных прядей у самого основания корней. Что ж… учитывая последние события, это неудивительно. Парень берёт плед, что лежит в углу дивана и бережно укрывает им спящего. Потом, недолго думая, быстро оценив габариты дивана и Йоэля, подхватывает парня и кладёт его на диван. По ощущениям Алекси, его Коралина потеряла за последний месяц килограммов 8. Что ж, ну хотя бы сегодня он выспится. Сэмплер тихо выходит, в последний раз бросив на Хокку взгляд, полный сострадания, и закрывает дверь.       Ничего не в порядке. Они не в порядке. И я сказал Коралине, что она может вырасти, Собрать свои вещи и уехать, Но она слышит лишь монстра, который держит её в клетке, Который покрывает дорогу перед ней минами. И я сказал Коралине, что она может вырасти, Собрать свои вещи и уехать, Но Коралина не хочет есть, Она хочет исчезнуть       Алекси откладывает бас, смотря на часы и выныривая из вчерашних воспоминаний. Скоро начнётся шоу. Пора отдать бас его владельцу и почти на два часа стать диджеем, что заводит толпу.       Когда он приходит за кулисы — все уже здесь. Олли что-то недовольно ворчит про то, что он потратил на поиски своего инструмента час, Томми хочет просверлить взглядом дыру в стене, Йоонас о чём-то спорит с Микки. Его Коралина беседует с Нико. Каунисвеси не может не отметить, что сон парню пошёл на пользу. По крайней мере в глазах появился какой-никакой, но блеск. Вопрос: надолго ли?       — Алекс, — перкуссионист вздрагивает от тихого голоса Томми рядом, — Нам пора сцену, пойдём, — да, им пора. Через 5 минут там будут и остальные. Пока всё хор… нормально.       На время концерта Алекс позволяет себе расслабиться, прыгая за своей установкой, носясь к зрителям и обратно, скача по сцене. Хотя, по правде говоря, ему стоит больших усилий не прыгнуть к Хокке, когда тот падает во время исполнения «Sharks Love Blood».       Йоэля периодически шатает, хотя это можно принять за элемент выступления. Однако боковым зрением Алекс замечает, как вокалист раз за разом скрывается за сценой и хватается одной рукой за стол, другой — за стакан, которым он запивает очередную таблетку от головокружения. Маттсон отводит взгляд и встречается с не менее обеспокоенным взглядом барабанщика.       И всё же концерт проходит на бис. А вот потом начинается лютый кошмар.       По закону жанра, в твоём родном городе обычно больше всего ярых ненавистников. Да, первые минут 20 они спокойно раздают автографы и фоткаются с фанатами. Потом из поля зрения сэмплера пропадает Йоэль, затем, спустя ещё минут 20 — Олли и Томми. Всё это время Каунисвеси пытается себя успокоить, мол, они сейчас просто за сценой, раздают автографы там, что с Йоэлем абсолютно точно всё хорошо. Однако через полторы минуты, когда фанаты ненадолго дают ему передышку, ему кладут руку на плечо и голос Сантери, из которого сочится паника, говорит одно слово, которого достаточно:       — Снова, — Алекси буквально срывается с места и бежит за сцену. От открывшегося обзора ему самому кажется, что его ноги стали ватными, и спасают его от падения только Кирил и Йоонас Паркконен, вовремя оказавшиеся рядом.       В первую секунду он даже не замечает Хокку, так как он окружён с двух сторон Олли и Томми, который что-то тихо и сбивчиво говорит. Потом до него всё доходит…       Вокалиста всего трясёт, о чём говорят мелко подрагивающие плечи и периодически проходящая по телу судорога. Лица его не видно, так как оно спрятано в его ладонях, а Матела и Лалли словно пытаются закрыть его своими спинами от всего остального мира. Когда Томми в очередной раз говорит что-то успокаивающее, Алекси слышит тихий сухой всхлип, а затем дрожащий голос, который, казалось бы, может в любой момент сорваться.       Это действует как триггер, и Алекси захлёстывает волна леденящего ужаса. Это насколько же всё плохо, раз Хокку успокаивают сразу два человека. Каунисвеси хочет сорваться к парню, отогнать от него всех, обнять его, увезти подальше от всего этого, дать ему ощущение безопасности настолько, насколько он может. Всё, без остатка. И даже больше.       — Пойдём. Алекси, пожалуйста. Мы тебе всё объясним. Но только не здесь, — ну конечно, как же он забыл. Он же всего лишь зритель в этой красивой и душераздирающей несказке.       — Алекс, это для его же блага. Ему сейчас лучше избегать множества жалостливых взглядов. Мы, как и ты, желаем ему самого лучшего, поэтому нам сейчас лучше уйти. Пойдём же, — парень полностью отдаёт контроль над своим телом фотографу. Рядом идёт Паркконен, сверля глазами дорогу.       — Во-первых: он принял слишком много таблеток головокружения… а у них есть побочка… в виде расшатывания нервной системы. А во-вторых… ну, ты же понимаешь, что он здесь знаком довольно со многими достаточно давно… и далеко не все испытывают к нему приязнь. Я не знаю, чего они там ему наговорили, но результат ты видишь сам, — тихо поясняет ему ситуацию Джонни, когда они отходят от них на достаточно большое расстояние. Алекси хочется взвыть волком, рвать на себе волосы. Йоэль… такой открытый и добрый с аудиторией… за что огребает по полной. Абсолютно незаслуженно и несправедливо. И он снова смотрит на Йоэля. Тот уже поднял голову, но вот глаза и лицо… всё в дорожках от слёз, а белки всё покрасневшие. Жалкое зрелище, от которого у всех трёх сжимается сердце.       — Чёрт бы он побрал всех этих хейтеров! — проносится мысль в голове Каунисвеси, и он в секундном порыве гнева сжимает руку Кирила, который едва ли морщится от боли.       — Алекси, единственное, что ты… мы сейчас можем сделать для него, так это защитить от прессы. Пойдём, — сэмплер рвано выдыхает и снова позволяет себя увести, хотя перед глазами пелена из гнева и боли. Боли не его. Йоэля. Коралина плачет, Чувствует тревожность, Хочет к морю, но боится воды, Но, может, море внутри неё. И каждое слово как удар ножом, И шрам на спине, Она как будто на плоту, на реке, А река разливается, Но, может, река внутри нее.       Следующим днём они отыгрывают ещё один концерт. События вчерашнего дня никто не поднимает. Казалось, ничего не изменилось. Разве что только то, что Йоэль теперь ходил, практически облокачиваясь на стену. Кто-то даже заикнулся об отмене выступления, видя состояния их друга и брата, но эту идею быстро отмели, после того как Йоонас и Нико буквально насильно вытрясли с Хокки обещание отдыхать эти пять дней.       Алекси тупо пялится в телефон уже минуты три. Разумеется, на что надеялся ночью Йоэль — одному богу известно. Всё же фанаты не идиоты, и легко распознают состояние их кумира. Честно говоря, их комментарии за психическое и ментальное здоровье вокалиста даже… радуют перкуссиониста? По крайней мере, это ясно даёт всем понять, что есть и такие люди, которым искренне не наплевать на Хокку, и что за него они готовы загрызть. Теперь самое главное — чтоб и Йоэль это понял.

***

      И всё же, надеяться на тихий отдых в эти пять дней — смешно и опрометчиво. На его персональную Коралину теперь помимо хейтеров сыплются нападки из СМИ. И надолго, разумеется, парня не хватает. Пост, несколько историй, в конце концов, сторис Нико, который начал отвечать на нападки, чего до этого никогда не делал. Всё это так просто Каунисвеси оставить не может.       Они не общались с Йоэлем всё это время, давая тому возможность побыть одному, который лишь вынужденно общался с Йоонасом, что был его соседом. Но всё же, тревожный сигнал за сигналом, и вот Алекси уже нервно подъезжает к их дому. А в машине всё также играет злополучная CORALINE.       И ведь действительно, его Коралина хочет покорить мир их музыкой, но боится давления. Его персональная Коралина плачет во мраке, закрываясь ото всех, сидя на букете таблеток, что она вынуждена принимать из-за бессонницы, стресса на её почве, панических атак, что участились ещё во время пандемии… Каждое слово от хейтеров сейчас действительно может ранить ножом. Особенно когда хейтеры некогда были одними из самых близких людей для его Коралины.       Возможно, он потом пожалеет о своём решении, но сейчас Алекси буквально не замечает ничего вокруг себя, движимый слепым желанием помочь.       — Ты уверен? — в пятый раз спрашивает Порко, который стал для ребят, проживающих в Хельсинки, своеобразным ключником, храня дубликаты ключей от квартиры каждого. За его спиной выглядывают Олли и Томми, что живут эти пять дней в квартире с ним.       — Да уверен, уверен, — голос Маттсона становится раздражённым, — Я знаю, что делаю, — нифига подобного. Он ничего не знает и поступает на удачу. Это понимают и гитарист, басист и барабанщик. Но, вместе с тем всем ясно, что спорить в таком состоянии с Алекси — дело гиблое, и Порко с тяжёлым вдохом отцепляет один ключ и медленно протягивает его сэмплеру.       — Если вдруг что, звони нам. Мы придём, — даёт напутствие напоследок Олли, а Томми рядом кивает. Парень быстро бросает «спасибо» и направляется к лифту. Его провожают тремя долгими взглядами. Я буду огнём и холодом, Убежищем зимой, Я буду тем, чем ты дышишь, Пойму, что у тебя внутри, Я буду твоей водой, Твоим определением хорошего, Я буду даже солдатом, Или вечерним светом. И взамен не прошу ничего, Только твою улыбку, Каждая твоя слезинка — океан на моем лице, И взамен не прошу ничего, Только ещё немного времени, Я буду твоим знаменем, щитом, И твоей серебряной шпагой и…       Бесполезное занятие, но ради приличия Маттсон всё же стучит в дверь, понимая, что ему не откроют. После третьей безуспешной попытки, Алекси довольно резво и уверенно достаёт ключ. Однако уже через секунду его сердце и душу впервые за всё время оплетают путы сомнения: «Насколько правильно он поступает?», «Йоэль сам неоднократно просил их его не трогать в таком состоянии», «Сейчас огребёт он по полной и всё». Но, отступать всё равно некуда.       Каунисвеси кажется, что все действия он выполняет в замедленной съёмке: медленно вставляет ключи, также медленно проворачивает их в замочной скважине и еле-еле надавливает на ручку входной двери, которая не сразу поддаётся, словно старается удержать его от бездумного поступка. На ватных ногах парень входит в квартиру вокалиста.       В нос сразу ударяет запах помещения, что давно не проветривали, и запах сигарет. В квартире — полумрак и звенящая тишина, что начала давить на Алекси с первого шага. Йоэль может быть где угодно. На кухне, в гостиной, в спальне. А может его вообще дома нет? Может… он всё же вышел подышать свежим воздухом, а Маттсон вот так просто ворвался в чужую квартиру.       Вдруг в соседней комнате (если верить слуху Алекси, это гостиная) раздаётся шорох, а затем хриплый голос бесцветно говорит:       — Порко, уходи. Ты хотел, чтобы я отдыхал, так не мешай мне, — Каунисвеси на негнущихся ногах идёт комнату, предвещая бурю и попутно говоря:       — Это не Йоонас, это я, —       В комнате в первые секунды невозможно что-либо видеть или даже вздохнуть. Всё пропитано сигаретным дымом, от которого даже видно хуже. В первые секунды Алекси закашливается, пытаясь сфокусировать зрение на полу. Одна сигаретная пачка, вторая, третья, пятая… и это за четыре дня?! Во мраке он случайно наступает на одну из бутылок, которыми так щедро усеян ковёр, на котором они прежде так часто сидели вместе, а порой и с Порко, сочиняя песни для его секретного проекта.       — Даже если и ты, то проваливай. Я никого сейчас не хочу видеть, — чеканит каждое слово Йоэль, и Маттсон наконец замечает его.       Его Коралина сидит в углу, или, вернее, полулежит, откинувшись на стену. Майка и шорты никак не скрывают ещё сильнее исхудавших за последний месяц рук и ног. Спутанные волосы, в которых, кажется, есть даже пепел от сигарет, небритое лицо. Вокруг окурки и несколько разбитых бутылок вкупе с разноцветными стеклянными баночками, разбитый экран телефона. Губы плотно сжаты, в глазах — гамма из разнообразных эмоций и вместе с тем — пустота и пелена от алкоголя. Что ж… это будет трудно.       — Йоэль, — очень осторожно начинает парень, не двигаясь с места, подбирая слова и не делая резких движений, — Да, возможно, я слишком резко ворвался к тебе… — осторожный шаг навстречу, — Но ты не выходил на связь последние два дня… — второй осторожный шаг, — Парни и я очень переживаем… — третий шаг, — За тебя. Я просто хотел убедиться, что ты в порядке, — снова шаг, — Просто ты в последнее время… — тут Алекс допускает ошибку, на эмоциях вороша ещё не зажившую рану.       Пятый шаг ему не позволяют сделать. Хокка с удивительной для пьяного скоростью и точностью вскакивает и швыряет в Куанисвеси бутылку. Того, кажется, спасает только чудо, когда он резко отпрыгивает в сторону.       — Что я?! Что я в последнее время?! Стал слишком нервным и отстранённым? Да, я стал таким! Я бы на тебя посмотрел, когда тебе приходят с тысячи гневных сообщений в дикрет каждый день, содержащие всё! От угроз до оскорблений! — гневный и злой голос мужчины то и дело срывается на фальцет, — Чего вы от меня ждёте?! Что я буду себя вести как прежде? Чёрта с два! Не лезь в то, что ты никогда не поймёшь! Если ты хочешь видеть меня на концерте послезавтра, то будь добр, убирайся из моей квартиры и оставь меня в покое! — Алекси сам не понимает, как ему удаётся выдержать лицо во время этой тирады. Наверное потому что парень даже особо не вслушивается в речь друга, а смотрит на более мелкие детали. Руки, как и губы, мелко подрагивают, лицо резко приобретает бледный оттенок, губы медленно, но верно синеют. Сам Хокка опирается одной рукой на стену и прерывисто дышит. Всё это предвещает лишь одно…       Вокалист, видя, что перкуссионист застыл как вкопанный, сам направился к парню. Однако пьяный разум не учёл одной вещи. На полу валялись осколки. Секунда, другая, хотя, Алекси кажется, что прошла целая вечность, пока он стоял в каком-то болезненном оцепенении. Пока не случается апокалипсис.       Из состояния транса Маттсона выдёргивает вскрик, полный боли и ужаса. Алекси хватает секунды, чтоб понять, что случилось. И ещё секунды три, чтобы позволить панике захлестнуть его полностью. Хокка лежал на полу… на тех самых осколках, часть из которых прошлась по его незащищённым ногам, оставляя глубокие кровавые порезы.       — Йоэль, боже, нет! — Каунисвеси захлёстывает ещё и леденящий душу ужас. Это он… это он во всём виноват! Это Каунисвеси сам спровоцировал приступ. Если бы Маттсон бы молчал, то ничего бы этого не было. Не раздумывая более, Алекси буквально упал рядом с Йоэлем, оттаскивая последнего от осколков. Хокка же глядел на него какими-то безумными, словно не своими глазами, хватая ртом воздух.       — Йоэль, всё хорошо! П-п-правда, только пожалуйста, дыши! — судорожно ища телефон в кармане джинс одной рукой и приобнимая вокалиста другой, причитал Алекси. Да, он был свидетелем приступов и раньше. Но, во-первых: обычно раньше рядом с ними оказывался кто-то ещё. Во-вторых: приступы были слабее. В-третьих: рядом всегда было обезболивающее. Но не сейчас.       Вдруг, на руку падает что-то теплое и красное, и Алекси теряет на мгновение дар речи, чуть ли не задохнувшись от новой волны ужаса и неожиданности. В одном из кулаков Йоэля каким-то магическим образом оказывается оказывается осколок от бутылки, видимо, случайно пойманный при падении. Или… нет, Алекс никогда не видел следов селфхарма у Хокка, он бы таким точно не стал заниматься.       — Йо-о-эйль, — дрожащим голосом начал Алекси, — Йоэль, пожал-луйста, отпусти это. Йоэль, прошу, отпусти ради твоего же блага. Тебе же больно, — какое там. Хокка разумом вообще не здесь, а где-то далеко, достучаться сейчас до него бесполезно.       Попытка разжать пальцы не приводит к успеху. Каунисвеси кажется, что парень, будучи в состоянии аффекта, только сильнее сжимает осколок, от чего кровь ещё брызгает из раны с новой силой, а сам Йоэль пытается вырваться.       Думай, Алекси, думай. Да, пусть Хокка сейчас и не совсем в своём уме, но какая-то часть сознания всё ещё с ним. И ему также безумно страшно, как и самому Маттсону. Если Алекс заставит себя успокоится, то, возможно, это подействует и на Йоэля. Давай, Алекси, давай, ты сможешь. Хотя бы ради своей Коралины, хотя бы ради неё.       — Йоэль, — собрав все свои силы воедино, всё ещё дрожащим, но уже более уверенным голосом начал сэмплер, — Йоэль, посмотри на меня, — положив телефон с открытыми контактами Олли рядом, Алекси бережно берёт в руки лицо вокалиста и заставляет взглянуть на себя. — Всё хорошо, не бойся. Йоэль, слышишь меня? Я рядом, мы у тебя дома, всё хорошо, — это срабатывает, взгляд Хокка становится более осмысленным. Алекс слегка придвигается к парню, даже не обращая внимания на острую боль, что одномоментно появилась в его ноге, когда в неё впились осколки, успокаивающе проводя рукой по спине.       — Да, может я и не совсем понимаю, что ты сейчас ощущаешь, но я очень хочу помочь тебе. Ты же мой друг, брат, мы одна стая, мы всегда поддерживаем друг друга, понимаешь? — дыхание постепенно выравнивается у обоих, — Так помоги же мне помочь тебе, не отталкивай мою помощь. Мы все, ребята, наша команда, мы все желаем тебе самого лучшего и не хотим, чтобы с тобой что-то случилось, — во взгляд возвращается какая-никакая, но осознанность, — Так помоги же нам в этом. Пожалуйста, Йоэль. Только ты можешь мне сейчас помочь. Давай же, разожми пальцы, — Маттсон предпринял ещё одну попытку разжать ладонь друга, но и в этот раз она провались. Однако, прогресс был, Хокка хотя бы не стал сжимать сильнее пальцы, хотя и дёрнулся назад, таща Алекси за собой.       Осколки впились в ногу сильнее, и на этот раз вспышку боли было просто невозможно проигнорировать. Ощущения были настолько острыми и сильными, словно ему сразу сломали несколько костей, что у перкуссиониста всё поплыло перед глазами, а рассудок стал помутнятся. Так, нет, сейчас не время. Ему нельзя оставлять его персональную Коралину в одиночестве.       Сам же Хокка выглядел не сильно лучше, его всего колотило, как в лихорадке, кожа и губы не изменили свой цвет ни на йоту, из ноги всё также текла кровавым ручьём кровь.       — Йоэль, дорогой мой, пожалуйста. Мне сейчас очень нужна твоя помощь… — Алекс провёл руками по волосам Хокка, как это делал раньше, надеясь, что знакомые ощущения приведут Йоэля в чувство.       — Хорошо, если ты не хочешь, то можешь пока не отдавать мне осколок… — Каунисвеси сделал глубокий вдох, сдерживая вопль боли, и продолжил, — … но, пожалуйста, вернись ко мне. Услышь меня. Это я, Алекси, я рядом, — он начал водить руками вокруг лопаток вокалиста, — Я не причиню тебе вреда. Я лишь хочу, чтобы ты был сейчас здесь со мной. Вернись же ко мне, Йоэль Хокка, — из уст Алекси это звучало словно заклинание. Однако… всё тщетно. Его Коралина увядала на глазах, со взглядом загнанного в клетку кролика, над которой нависал волк. Увядала прежде целый месяц, или даже начиная с 2018, что усугубила пандемия, и стремительно продолжала делать это сейчас. И ничего не могло обратить этот процесс вспять, не получалось даже его остановить.       Каунисвеси показалось, что его сердце замедлило свой бег, а сам он впал в какой-то анабиоз. Действуя уже на каком-то автомате, он отправил сообщение Олли, а затем, с трудом сохраняя остатки разума, медленно наклонился и притянул вокалиста к себе, коснувшись своим лбом его лба, и тихо зашептал срывающимся голосом, как молитву на итальянском: Sarò il fuoco ed il freddo Riparo d’inverno Sarò ciò che respiri Capirò cosa hai dentro E sarò l’acqua da bere Il significato del bene Sarò anche un soldato O la luce di sera E in cambio non chiedo niente Soltanto un sorriso Ogni tua piccola lacrima è oceano sopra al mio viso E in cambio non chiedo niente Solo un po’ di tempo Sarò vessillo, scudo O la tua spada d’argento e, — закончив, он даже не взглянул на старшего, чувствуя влагу на своём лице и в своих глазах. Физическая боль притупилась, уступая место душевной, которая рвала его всего когтями. Парень опустил одну руку на сжатую ладонь, накрыв её, другую он положил на затылок старшего, и, не отдавая отчёта в своих действиях, коснулся губами холодной кожи. Хотя, может это просто температура упала в комнате, и ему так показалось. Коралина плачет, Чувствует тревожность, Хочет к морю, но боится воды, Но, может, море внутри неё. И каждое слово как удар ножом, И шрам на спине, Она как будто на плоту, на реке, А река разливается, Но, может, река внутри нее.       Алекси не знал, сколько они просидели. Ему было страшно, просто страшно взглянуть в глаза Йоэлю и вновь увидеть в них пустоту. Он слышал чьё-то сердцебиение. Его или Хокки, а может оно было общим, кто знает. В комнату, несмотря на внешнюю жару, казалось, впустили кучу морозного воздуха, и Каунисвеси ощущал, что их общая температура тела упала градусов на 5, благо, тактильные ощущения пока кое-как работали.       Вдруг, сэмплер услышал какую-то возню рядом с ним, а затем какие-то странные движения по его руке. Казалось, лимит всех сил закончился уже трижды, и парню потребовались мучительные полминуты, чтобы оторвать голову, повернуть её и сфокусировать взгляд. И тут ему показалось, что из него выбили весь воздух.       Его пальцы были переплетены с пальцами Йоэля, причём сам Алекс ничего не делал. Не веря своим глазам (вдруг это всё шутки помутнённого сознания), он повернул голову. И встретился со взглядом. Алекси не понял, откуда у него внезапно взялись силы, но ему резко захотелось подпрыгнуть до потолка. Его персональная Коралина, всё ещё бледная и испуганная, но уже с абсолютно осознанным взглядом.       — Й-й-о-оэль, — запинаясь и не веря своему счастью, сказал Каунисвеси, — Ты слышишь меня, понимаешь? — судя по всему, Йоэль ещё до конца не отошёл от шока, поэтому просто кивнул несколько раз. Глаза с каждой секундой всё больше прояснялись.       — Хорошо, тогда разожми ладонь, пожалуйста, — пальцы, не без помощи перкуссиониста, медленно разжались, и Алекс аккуратно вынул из них осколок, открыв миру неприятного вида рану, и швырнул его от греха подальше. Хокка же перевёл взгляд с лица Алекси, на свою руку, потом на свою ногу и ногу Маттсона. В глазах начало потихоньку проявляться осознание ситуации.       — Вот, видишь. Всё хорошо, — Алекси почувствовал, как глаза вновь защипало, а голос в который раз за день стал предательски подводить своего обладателя. — Я рядом. Всё в порядке, —       — А-алекси, т-т-в-воя нога… Б-боже, неужели это я всё устроил?! — к Хокка постепенно возвращался дар речи, и он, окинув взглядом Каунисвеси, пришёл в ужас. Он хотел сказать что-то ещё, но сэмплер не дал ему это сделать, кинувшись с объятиями на вокалиста.       — Йоэль, ты снова со мной! Всё закончилось, милый, слышишь? Всё закончилось… — Алекси уже не сдерживаясь, рыдал в макушку вокалиста, прижимая его к себе и боясь отпустить. Он почувствовал, что его футболка тоже стала постепенно намокать. Причём не его слезами.       — Алекси! — до Хокка наконец дошло, что произошло, — Алекси, прости меня ради бога. Я… ты видел свою ногу? Прости-прости-прости. Это всё моя вина, — теперь уже Хокка пока ещё ослабевшими руками взял лицо парня и заставил взглянуть на себя. В глазах у последнего Каунисвеси увидел слёзы, не меньше, чем у него самого.       — Какой же ты дурак, Хокка. Это в последнюю очередь твоя вина. Я тебя точно ни в чём не виню. С тобой всё хорошо, ты пришёл в себя, и это главное, — Алекси сидел и улыбался, как дурак, глядя на такое в кой-то веки живое лицо вокалиста, и снова сжал его в объятиях. На этот раз ему ответили. Ответили не менее крепкими объятиями и прикосновением губ в висок. Сейчас они были единым целым. У них было общее всё: общее дыхание, сердцебиение, общая кровь, размазанная по безнадёжно испорченному ковру, общая радость и даже общие слёзы.       В коридоре послышался топот, и сзади раздались одновременно три голоса:       — Господибожеблять… —       — Твою мать, что здесь произошло?! —       — Пиздец… вы что тут устроили… —       На них одновременно уставились Йоонас, Олли и Томми, ошалело пытаясь понять, что случилось. Йоэль и Алекси же просто сидели, прижавшись к другу, и, улыбаясь сквозь слёзы.       — Ахуеть… Йоэль… ты совсем ебанулся? — первым отошёл Порко, за что тут же получил подзатыльники от Мателы и Лалли, которые одновременно рыкнули:       — Заткнись! —       — И принеси аптечку, — добавил Олли.       — Да, и позвони Нико, пусть едет сюда, — а это уже сказал Томми. Йоонас сначала недовольно скривился, но потом понял, что сморозил он в нынешней ситуации явно лишнее, чуть ли не бегом бросился на кухню, попутно звоня Моиланену.       Алекси же просто обессилено уронил себя на басиста, который оттащил его от Хокка, которым уже занимался барабанщик, и наконец позволил себе потерять сознание, проваливаясь в спасательную темноту. Ему сейчас нужен небольшой отдых. А потом уже всё остальное. Йоэль в порядке, и это главное. Расскажи мне свою правду, Коралина, расскажи мне свою правду, Коралина, расскажи мне свою правду, Коралина, Коралина.       — Саундчек сделан, всё работает, — радостно сообщил Микки группе, сидящей в шатре. Те одобрительно загудели и стали выполнять последние приготовления в концерту.       — Ну что, ребят, второе выступление в Оулу, уже не так волнительно, верно? — жизнерадостно поинтересовался Йоонас, поправляя гитару на своём плече и окидывая взглядом остальных.       — Да, действительно. И солнце сегодня, мы точно отыграем на ура… Разве мы умеем иначе? — поддержал друга Олли, докрашивая глаза и взглянув на Нико, который красовался с очками.       — Да, я сейчас видел зрителей… их даже больше, чем в прошлый раз… так много знакомых лиц! — радостно сообщил Вильхельм.       — Да, мы сегодня определённо зажжём, — лаконично ответил Томми и кинул взгляд на двух, сидящих поодаль. Точнее, один сидел на диване, а другой лежал, чья голова покоилась у первого на коленях.       Алекси, сидя и перебирая волосы Йоэля, чувствовал себя счастливее всех на свете. В тот самый день он очнулся (со слов Мателы довольно быстро, минут за 15) на руках у перепуганного Нико, рядом с которым над ним колдовал Олли. Йоонас и Томми возились с Хокка. Всё оставшееся время до следующего концерта Алекси практически не отходил от Йоэля ни на шаг, привезя даже временно Риллу в его квартиру. Мало того, Хокка сам позволил ему пожить какое-то время с ним… можно сказать, даже попросил сам:       — Эм… Алекси, — через четыре часа после инцидента они вместе сидели в его гостиной, прижимаясь к друг другу. Олли и Томми что-то тихо обсуждали в спальне, а Нико и Йоонас разбирали только что принесённую еду из магазина. Перкуссионист поднял голову, давая понять, что он весь во внимании, — Вообщем… я понимаю, что не в праве такого просить, и всё прекрасно пойму, если ты откажешь… ведь верно, ты то мне точно ни чем не обязан, но… ты не мог бы… переехать ко мне на время? — сердце Каунисвеси радостно подпрыгнуло, и он позволил себе показать шутливое удивление. Впрочем, Йоэль принял его за настоящее и продолжил, — Да, мне действительно сейчас одному очень тяжело. И… мне, наверное, лучше пока не оставаться наедине с собой. Я мог бы попросить Йоонаса… но, ты же знаешь его характер… — вокалист нервно усмехнулся, наматывая прядь на палец, — А ты… ты пришёл и помог мне… несмотря ни на что. Так что я в долгу перед тобой. Скажи мне, что сделать. Я не обещаю, что сделаю всё, но я постараюсь, — второй нервный смешок, — Но, если ты можешь… сейчас сделать для меня кое-что такое… Хочешь, я могу привезти хоть пол твоей квартиры сюда. И твою собаку тоже, она у тебя очень милая… прям как ты… Боже, что я несу… — Алекси тихо засмеялся, видя выражение на лице друга, который сделал фейсплам. Не говоря ничего, он в который раз сжал Йоэля в объятиях, давая понять его отношение к предложению. Пусть лица Хокки он и не видел, но был уверен, что вокалист сейчас улыбается до ушей.       И вот уже к вечеру и Рилла, и все важные вещи ютились к квартире у Хокка. Предложение временно поменяться соседями с Алекси Нико воспринял безоговорочно, и на оставшийся месяц ему предстояло коротать ночи в номерах с Йоонасом, кто был совсем не против.       И вот сейчас, когда до концерта оставались считанные минуты, Маттсон сказал:       — Ладно, давай, слезай с меня. Мне пора на сцену. Увидимся через пять минут, — Йоэль в ответ на это лениво потянулся и шутливо-капризно ответил:       — Останься со мной. Томми там и один справится, —       — Ну нет уж. Знаешь, мне нужно приготовиться, мало ли, снова придётся ловить тебя, как вчера. Ну давай, поднимайся. А то спихну тебя на пол, — Алекси встретился с насмешливым взглядом голубых глаз, в которых читалось: «Ага, как же». Однако вокалист не стал испытывать терпение младшего и всё-таки слез с колен.       Концерт вновь прошёл на бис. Ребята впятером скакали на сцене, с трудом избегая столкновения друг с другом. Во время финальной «Dark Side» крышу окончательно снесло всей компании. Честно говоря, Каунисвеси давно не чувствовал себя таким счастливым. Он не знал, виновата ли в этом радостная толпа напротив, которая, казалось, продолжила бы даже петь, если вдруг внезапно бы случилось наводнение, на Землю упал метеорит или начался ураган. Или виновником был светловолосый вокалист, который не менее радостно прыгал по сцене. Олли перед концертом даже отметил, что Йоэль за эти три дня изменился, и причём в лучшую сторону. Да, катастрофическая бледность никуда не сошла, да и синяки были не сильно меньше. Но то, что Хокка выглядел лучше — этого не мог отрицать никто.       Когда они допели, фанаты завизжали раза в три громче. Рядом что-то радостно орал Нико, Матела и Порко просто продолжали скакать до потолка. Даже Лалли, и тот спустился к ним. Вдруг, Маттсон почувствовал на своей шее чужую руку, а его щеки коснулись светлые волосы. Алекс, действуя по интуиции, расположил руку на талию подошедшего к нему. Йоэль тоже что-то начал радостно вещать в микрофон, улыбаясь толпе. Алекси даже не вслушивался, просто любуясь лицом своего… друга? А, разве это было так важно, его Коралина сейчас была счастлива, и это было главное.       — Ну что, ребята, берём пиво в обе руки и празднуем! Так, Олли, а ну верни очки! У тебя свои есть! — главным заводилой после концерта как обычно был Нико, который сейчас, впрочем, устроил погоню за Матела, что стырил его очки с сердечками. Йоонас уже радостно врубил «Shum», сорганизовав оркестр с Томми и Микко. Сантери о чём-то громко спорил с Роппе. Микки и Паркконен весело снимали всё это безумие на телефон.       — Ребята, смотрите! — крикнул Кирил, привлекая к себе внимание, и размахивая телефоном, — Тут фанаты уже фото выложили, по правде я Йоэля таким счастливым видел году в 18. Ну Алекси, ну волшебник просто! — вся толпа наперебой кинулась к телефону.

***

      — Ты б много не пил, у тебя рейс сегодня. Тебе ещё Нико на себе тащить, — Алекс неодобрительно взглянул на вокалиста, что глушил уже пятую за полчаса банку подряд. Идея забраться на крышу трейлера принадлежала Йоэлю, которую Каунисвеси с дуру поддержал и теперь жалел об этом. Хокка, ака Дамиано на финальной пресс конференции, махнул рукой и сказал:       — Ну не нуди. Лучше смотри, какой закат красивый! Дайка сюда телефон, — Алекси хмыкнул и спросил:       — А твой где? —       — Внизу, лень лезть, — младший нехотя протянул старшему телефон, устроив свою голову на плече у Йоэля, медленно перемещая свои руки на плечи парня и прижимая его к себе. Хокка, как будто ничего и не замечал, продолжая с восторгом щёлкать небо, пока Алекси не навалился на него всем телом, и они оба со смехом грохнулись на крышу машины.       — Уронишь мой телефон — ночью нафиг отстригу тебе волосы, — пригрозил Куанисвеси, сделав серьёзное лицо, пытаясь сдержать смех. Йоэль, не переставая смеяться, протянул ему телефон и уже сам прижимался носом к носу парня. Две пары голубых глаз встретились, одни — с каким-то детским интересом, другие — с какой-то заботой и безграничным счастьем. Пара прядей упали на лицо вокалиста, и перкуссионист, повинуясь какому-то странному порыву нежности, спрятал их за ухо.       — Спасибо тебе, — внезапно сказал Йоэль.       — За что? — теперь была очередь Алекси сыграть детскую непосредственность.       — За то, что ты рядом, когда это нужно. Правда, ты мне очень помогаешь. Я… странно, что не замечал твоей заботы раньше. Это очень приятно, просто… невероятно что ли, — Хокка уже разошёлся в выражениях, как вдруг сказал, — Ты что, плачешь? —       — Нет, — мотнул головой Алекси, борясь с мокротой в глазах, — Просто солнце яркое, — Хокка добродушно улыбнулся и теперь сам прижал его к себе, зарываясь носом в его чёрные волосы.       — Ага, в 9 вечера. Эх, солнце, как же мне с тобой повезло, — разумеется, Алекси было приятно всё, что происходило, но в этот момент его телефон завибрировал несколько раз, уведомляя о новых сообщениях.       — Нас парни наверное ищут, — он попытался отстраниться, но не тут то было.       — Плевать, — уверенно заявил Йоэль, — В конце концов мы имеем право на счастье, —       Они так и пролежали до самого заката, вместе обнимаясь и любуясь друг другом и появляющимися звёздами. Действительно, они имеют полное право на счастье, думал Каунисвеси, глядя на свою Коралину. Что ж, похоже, его современная сказка не такая уж и грустная, раз ему всё же удалось обратить события вспять. Какой ценой — уже не важно, ведь сейчас они вместе и всё хорошо. И дальше, несмотря не на что, будет только лучше. Теперь Алекси не позволит никому: ни хейтерам, ни СМИ, ни кому-либо ещё отнять это их общее личное маленькое счастье. И больше никто не причинит ей вред. Больше Н и к о г д а. Коралина прекрасная, как солнце, Потеряла плод своего чрева, Она не знала любви, И отец был никаким отцом, Ей сказали, что в городе есть замок, С такими высокими стенами, Что если она там спрячется, Никто больше не сделает тебе больно, Никто больше не сделает тебе больно