Pierce me

— Are You Ready? — Måneskin —

Нельзя сказать, что Олег не ожидает чего-нибудь подобного. Для Разумовского целый год жизни в лесничьей глуши на отшибе цивилизации становится самой что ни на есть настоящей пыткой, поэтому, когда на горизонте появляются огни Амстердама, он радуется, как ребёнок, и уходит в отрыв в попытке наверстать упущенное. Олег не сопротивляется и не пытается его держать, мотается вместе с ним по клубам и барам, следит только, чтобы всякую дурь в рот не тащил — своих колёс, прописанных психиатром, у него всё ещё целая сумка дома и с трудом закрывающаяся таблетница с собой. Вырвиглазного фиолетового оттенка. Каждый раз при виде неё Серый сокрушается театрально, что ему всего тридцать, что с ним будет на пенсии?! Олег каждый раз закатывает глаза, прекрасно зная, что доживать до этой самой пенсии Разумовский не планирует точно. Его не удивляет, когда они останавливаются возле салона с вывеской в стиле стрит-арт, где на ресепшене стоит девушка с дредами и в коротких шортах, забитая от шеи до самых пят и в шипастом ошейнике. Олег вскидывает вопросительно бровь, но Серый сажает его на диван и без объяснений уходит в один из кабинетов, а когда возвращается — молчит с довольной улыбкой, кивает головой на дверь и не открывает рот вплоть до самого утра. Олег удивляется, правда удивляется, потому что Разумовский — как малый ребёнок, пока болтает без умолку — всё в пределах нормального; но если затих — то жди пиздеца. Пиздец обнаруживает себя спустя почти сутки молчания, когда Волков уже успевает сложить сумки с документами и вещами первой необходимости у входной двери, три раза проверить оружие и между делом полистать историю поиска на Серёжином ноутбуке. Сам Серёжа на все вопросы лыбится как Чеширский кот, разводит руками и молчит словно военнопленный. Олег умеет вести допросы, умеет развязывать языки даже таким ушлым ублюдкам, как Разумовский, но в их отношениях на первом месте всё ещё стоит доверие, окрепшее с новой силой после Венеции и пяти выстрелов в упор, поэтому Олег терпеливо ждёт. И на всякий случай подумывает, в какой глуши мира можно будет засесть на этот раз. Завеса тайны спадает неожиданно и даже без положенной Разумовскому помпы, с громогласным «Блядь!» на весь дом и протяжным вымученным стоном. По дороге до кухни Олег успевает подумать о многострадальной ножке стола и случайно залетевшей запчасти компьютерного «Лего», только Серый и здесь умудряется бить все рекорды. Он находится держащимся за челюсть одной рукой и опирающимся о кухонную тумбу второй, взъерошенным и… каким-то совершенно уморительно-обиженным на весь мир. На вопросительный кивок головы он закатывает глаза, словно всё ещё размышляя, время ли делиться своей тайной, но, видимо, боль берёт своё. Он открывает рот и высовывает язык, на котором красуются две аккуратные штанги в поперечный ряд, и тыкает пальцем в бокал с апельсиновым пуншем. Олегу хочется хлопнуть себя по лицу, протянув «Ну, деби-ил», но он лишь загибается беззвучным хохотом под яростным взглядом горящих синих глаз. Запущенный в его голову бокал с пуншем, разлетевшийся звонко о стену аккурат за плечом, кажется совершенно не впечатляющим. Следующие несколько дней Разумовский крутится перед зеркалом уже вполне открыто, не тарится, что жрёт одни йогурты, потому что язык болит, и оставляет в ванной бутылёк хлоргексидина. Молчит по-прежнему для себя необычайно много, но Олег и не просит, понимает теперь, что в рыжеволосой головушке не зреет очередной план по очищению мира от неугодных, просто отёк с языка всё ещё не отошёл окончательно, и двигать им Серому реально больно. Тем не менее, он полностью компенсирует отсутствие своей бесконечной трескотни под ухом — телефон у Олега разряжается по три раза на дню от бесконечно сыплющихся уведомлений в мессенджере. Там и разговоры, и мемасики пачками, и ещё всякая херня, которой, наверное, положено иметься в общении двух взрослых мужиков-террористов. В том, что десять дней почти вынужденного покоя — только затишье перед бурей, Олег тоже ни разу не сомневается. Вечером одиннадцатого Серый тащит его в клуб, и тот вид, в котором он выплывает из комнаты, заставляет Волкова задаться вполне логичным вопросом — а не скрутят ли их товарищи федералы ещё у подъезда? Потому что Разумовский в своём репертуаре, и, как это всегда водится, если одна часть уравнения — Серый, а вторая — не привлекать внимание, знак равно можно зачёркивать автоматически. На нём костюм вырвиглазного фиолетового цвета, под расстёгнутым пиджаком портупея, опоясывающая голый торс, и рыжая копна, наконец-то отросшая до лопаток, распущена по плечам. Олег до сих пор не разгадал загадку, как ему удаётся так тонко лавировать между экстравагантностью и поехавшей крышей, но на последнее, Олег знает не понаслышке, есть бесконечная уйма баночек с таблетками, а вот с эпатажем у Серого всегда были тёплые и даже почти лиричные отношения. Сам Олег предпочитает не отсвечивать, почти сливается с темнотой в своих чёрных брюках и чёрной футболке, у него единственный блик — массивный кулон, волчья голова скалит зубы, и это единственное, что выдаёт его присутствие. В клубе полно народу, музыка бьёт по ушам и буквально с порога уносит в другой, совершенно далёкий мир, где по венам течёт эйфория, «Эйфория» же жжёт ноздри и продаётся в пакетиках прямо на барной стойке. Олегу не сказать, что здесь нравится, но Серый к дури не тянется, пьёт свой коктейль из вычурного бокала и улыбается так довольно, словно мечтал об этом с самого начала времён. Он любит красивую жизнь и не отказывает себе в ней, он смотрит на мальчиков, выделывающих финты на пилоне в другом конце зала, и до Олега с запозданием доходит, что клуб-то — открытый гей-бар, каких не сыщешь на просторах родного Санкт-Петербурга, и Серый чувствует себя здесь более, чем в своей тарелке. Олег допивает первый бокал виски, когда в руках Разумовского пустеет уже четвёртый, когда он встряхивает волосами, липнущими ко взмокшим от пота щекам, и Олег видит в его чуть прикрытых глазах совершенно блядскую чертовщинку, какая в нём просыпается время от времени, требуя буйства, безумств и потрахаться. — Оле-е-еж, — Серый раскатывает имя на языке, с придыханием, как он любит. Убирает в сторону свой бокал, кладёт локоть на барную стойку, подпирает ладонью голову. Взмахивает своими длиннющими ресницами так выразительно, так соблазнительно, что Волков уже даже не сомневается в его намерениях. Под алкоголем — хорошим алкоголем в не очень хорошей дозе — Серёжа ебливый и ласковый ровно настолько, чтобы цитировать Гёте в оригинале или Шекспира, срываясь на стоны, пока в его заднице одурительно сильно ласкают простату. — Знаешь, о чём я думаю? — в обычной жизни этого должно быть достаточно, чтобы сломя голову бежать искать бомбоубежище, но Олег остаётся не впечатлён. Только вопросительно вскидывает бровь и делает глоток из бокала, уже наполненного барменом заново. У Серого в руках уже пятый по счёту коктейль, на лице желание соблазнять и ухмылка паскуды. Олег подпирает рукой подбородок и наблюдает. Серёже стул явно надоедает, мешает размаху его планов и мысли, ограничивает; а ограничения — то, что находится в списке его нелюбимых вещей на самом почётном месте. Он пересаживается на барную стойку, перетекает лениво и по-кошачьи, смотрит на всё, как на птичье дерьмо, и вальяжно закидывает ногу на ногу. В его позе — манерная сучность: плечи расправлены, голова кокетливо набок, тонкие пальцы постукивают по барной стойке, одна рука для опоры, во второй пафосный и почти порнографичный бокал. Почти, потому что в нём что-то ядовито-фиолетового оттенка — а кто-то сомневался? — с большими кусками льда, звёздочкой карамболы на кромке и с загогулиной из лимона, подпрыгивающей при каждом движении. Бокал у Серого «бабский» — пузатый, на длинной ножке, с трубочкой, но — иронично — подходящий ему как нельзя кстати. Разумовский болтает ногой, смотрит вызывающе — блеск его глаз не перекрывают ни дискошар, ни прожекторы. Он качает головой под музыку, улыбается, и в этой улыбке — разврат, Содом и Гоморра. Он закидывает обе ноги на стойку, изящно для пьяного, но недостаточно для всего остального — два бокала слетают на пол и разбиваются с громким звоном. Смеяться хочется просто неистово, смех раздирает горло — разрушения следуют за ним по пятам и обозначают присутствие, словно королевская мантия. По-другому у Разумовского не бывает — он эксцентричен, аристократичен, а в рыжеволосой головушке Бони и Клайд отплясывают ламбаду на горе детонатора. Олег смотрит на его заострённое безумием лицо, опускается взглядом ниже, на ноги, проскальзывающие по барной стойке. На красивые, длинные, стройные ноги, которые Разумовский вытягивать пытается так, словно всю жизнь посвящает искусству стрип пластики и иже с ней. В голове это выглядит изящно и плавно, почти что по-женски, и плевать, что реальность выходит чуть более рубленной и корявой. Он падает на спину, раскидывает руки — трагичен, но готов блистать перед всем миром. Он всё ещё качает головой в такт грохочущей музыке, ловит ритм, который ему нужен, поднимается рывком — в самом деле красиво, прогиб в пояснице — глубокой дугой, и пальцы вытянуты почти аристократично. Взгляд синих глаз бесстыжий и пьяный, улыбка на губах шальная и блядская, он основательно входит во вкус и позволяет эйфории захлестнуть себя с головой. Олег забывает про всех присутствующих и чудом не забывает про свой бокал. Его виски в бокале противно теплеет, а у Олега приятно теплеет низ живота. Серёжа легко попадает в музыку, но совершенно проёбывает па, которые пытается вытянуть. У него нет подготовки гимнаста и даже одного занятия в хореографическом классе, у него есть природная пластика и самомнение, которого хватит на всю Индо-Австралийскую плиту. Он поворачивается всем телом, пытается слитно, но выходит вразброс; встаёт на колени и вдруг приобретает последовательность. В этой позиции свои возможности он знает не в пример лучше, в ней он бывает часто и знает, как надо. Он двигается назад, почти садится на пятки, грудью лежит на холодном камне, и руки его вытянуты далеко вперёд. Толчок плавный, красивый, он высоко поднимает задницу и гнётся текущей кошкой, проскальзывает вперёд и игриво замахивается ногой, бьёт себя без расчёта на то, что не достанет физически. Олегу смешно и красиво, и соблазнительно, Серый ни разу не стриптизёрша и тем более не гоу-гоу танцовщица, у него всё на природном упрямстве и искренности, и так Волкову кажется, даже лучше. Разумовский снова переворачивается на спину, теперь уже более резво, стойка обрывается неожиданно, но у Олега реакция отменная — успевает перехватить его за руку и дёрнуть к себе, чтобы не ёбнулся, акробат, на пол. Серый оценивает жест, он почти благодарен, почти — потому что «Эй, у меня всё под контролем!». Но руку Олега он тянет к себе, подхватывает ладонь галантно и целует костяшки, смотрит лукаво и обещает, что это ещё не всё. Его взмах ногой открытый и полусогнутый, ещё один бокал с разноцветным коктейлем улетает далеко в зал, привлекая внимание, и Олегу не нравится только самый последний пункт. А Серому похер, он снова встаёт на колени, садится и головой качает под музыку. В свете софитов не видно шрама, зато видно отчётливо портупею и пот, блестящий на коже глянцем. Он поворачивается спиной и тянет в сторону ногу, виляет задницей — ну, пытается — и за неё очень хочется укусить. До боли, чтобы взвизгнул и толкнулся навстречу. Или шлёпнуть с оттягом, чтобы вздрогнул и простонал, как умеет. У Олега в штанах горячо и тесно, а Серый встаёт не шатаясь даже, выпрямляется резко и в спине прогибается — это у него получается выше любых похвал. Олег задирает голову, смотреть на него снизу вверх — непривычно, а выше он просто катастрофически — на всю высоту своего не маленького роста, не подпирающий головой потолок, но грозящий любым неаккуратным движением снести стойку с бокалами. Последних в их счёт, кажись, прилетит под оптовый закуп. Но снова — насрать. У Разумовского музыка и единственный главный зритель, он наслаждается и танцует, он входит во вкус и ловит кураж, рвущий все тормоза, итак работающие на одном «условно». Он обхватывает себя руками, почти сокровенно, почти целомудренно, ведёт пальцами с нажимом по груди и бокам, выгибается в такт, поворачиваясь одновременно боком, резко и чётко в музыку, словно она у него бьёт под кожей вместо сердечного ритма. Он задирает пиджак, под тканью портупея и голая кожа, изгибы подвздошных костей, очерченный пресс и уходящая от пупка под брюки кудрявая рыжая дорожка. У Олега свой личный кудрявый кокс и желание сжечь об него до боли ноздри. А Разумовский опускается ниже, рывком падает на колени, ноги разводит широко и задницу оттопыривает, прогибается снова и ведёт пальцами по бёдрам и тазовым костям, очерчивает себя и свой силуэт, манящий и притягательный, что вали и трахай. Поднимается снова к животу и груди, поддаётся вперёд и падает на руки, смотрит — в глазах чертовщина и чёрные дыры, в глазах безумие и чистая эйфория. В рыжих волосах пламя, обнимающее его и призывающее намотать на кулак. Он думает явно о том же, сглатывает — дёргается кадык на точёной шее. До Олега доходит суть сего представления, когда Серый облизывает свои пересохшие губы; когда красуется двумя зажившими штангами, цепляет шарики зубами и выставляет напоказ. Он выглядит воплощением порока и чистым сексом, он взъерошенный, пьяный и возбуждённый. Это у них на двоих. И не только у них. Разумовский садится на пятки, снова вытягивает руки вперёд, проскальзывает вперёд по-кошачьи и ложится, подпирает рукой подбородок и болтает ногами. Он вытягивает ладонь и поигрывает пальцами, манит к себе и тянет словно за невидимый поводок — его самый-самый излюбленный жест. Олег не спешит, но вперёд поддаётся, голову набок, и бровь вверх не то с вызовом, не то с вопросом. Серый — Чеширский кот, хвоста из стороны в сторону не хватает для максимального сходства, но хвост у него есть — рыжий, пушистый, дорогой нереально, сидящий на нём и в нём просто охуительно. Они целуются мокро и горячо, тонкие пальцы касаются подбородка и чешут, словно любимого пса, Серый не хватает как любит, он позволяет себя касаться. Ну, да, ну, да, разумеется. Они целуются под громкие крики толпы, аплодисменты и улюлюканье, их фотографируют и просят «на бис!». Олег про себя матерится и обещает надрать чью-то тощую задницу за такое внимание, но сейчас — к чёрту, сейчас горячо просто пиздец, звенят яйца, и всё, чего хочется — прижать к стенке и трахнуть так, чтобы перестало рябить в глазах. Серый мечтает о том же. — Оле-е-еж, — он растягивает его имя, раскатывает на своём блядском языке с металлическими шариками и пальцем кокетливо ведёт по плечу, цепляет футболку и тянет в сторону совсем невзначай. Совсем. Столешница каменная и гладкая, Серый прокатывается по ней как по маслу, сшибает бутылку самбуки и падает по всем канонам — с вскриком и «Осторожнее, блядь!». Олег ловит его в руки, на руки и к себе на колени, хотя больше хочется на плечо и задницей кверху, чтобы скулил и ёрзал. Бармену — кредитку, Серого — под руку и в сторону туалета. Их провожают немногие, за ними ещё пара вскриков, но все уже в музыке и новых танцах. Олег даже рад. Разумовский спотыкается на пороге, алкогольный дурман подводит координацию, он вписывается в дверной проём, но не в следующий шаг — или это Олег не вписывает его? Олег закрывает дверь на замок, сжимает руками предплечья и задирает над головой, целует, кусает и утробно рычит, не давая ни шанса. У Серого губы мягкие и на языке блядские шарики, холодные, несмотря ни на что, ощущения — интересные. Разумовский орудует ими ловко, двигает языком, словно танцует ещё, ласкает так, чтобы чувствовалось на максимуме. — Ты чем занимался, пока уверял, что тебе необходим покой, «чтобы всё зажило нормально»? — Олег вплетает пальцы в макушку, сжимает у самых корней и от себя отрывает буквально, рычит утробно, потому что всё слишком похоже на очередной спектакль. — Ты даже не представляешь, что с ними можно делать, — у Серого глаза сияют, с уголка губ — нитка слюны, и дыхание словно после марафона. Он снова облизывается, снова красуется, шарики стукаются с металлическим звоном. Олег тянет его к себе за волосы, кусает за ухо и шепчет так горячо и низко, что Разумовский в руках вздрагивает от предвкушения. Его реакции Олег может считать не хуже, чем с книги. — Продемонстрируешь? — Ну, раз ты настаиваешь, — он хочет сам, он мурлыкает и высвобождается, сползает медленно и, ведя ладонями по бокам и бёдрам, прижимается щекой к напряжённому паху, трётся и снова урчит. Он щёлкает ремнём, расправляется с пуговицей и ширинкой, тянет бельё, и Олег шумно вдыхает уже только от того, что давление становится не таким сильным. Он давится стоном и воздухом, когда Серый касается широкой головки своим языком, когда просто проводит одним мазком, и холодные шарики обнимают чувствительную плоть. — Ебать… — в горле сохнет, пальцы в рыжеволосый затылок и ближе, к себе, почти заставляя уткнуться в лобок. Серый егозит и упирается руками, мычит довольно и нет одновременно. Ломается совершенно картинно — у него свои правила, и он хочет играть по ним. — Я только начал, — он мурлыкает, облизывается мокро и обнимает губами головку, посасывает и громко причмокивает. — Серый, блядь, — у Олега в груди звериный рык, у Серого во рту шарики и владение ситуацией. Потому что он касается снова, и снова, и снова, чуть выгибает язык и массирует член во рту одурительно прекрасно. У Олега перед глазами пятна, и низ живота горячо скручивает. Он смотрит вниз — Разумовский стоит на коленях, одной рукой гладит его бёдра-колени-икры, второй помогает себе, придерживает у основания и массирует большим пальцем. Он подбирает зубы мастерски, расслабляет горло, и Олег задаётся вопросами раз за разом, потому что блядь — охуенно, и где научился — не палится. Усмехается: — Талант, — и снова растягивает свои покрасневшие губы вокруг Олегова члена. Причмокивает пошло и громко, играет своими шариками, втягивает щёки и ласкает языком основание головки, массирует с усердием и довольным стоном. Олег запускает пальцы в волосы снова, давит на затылок, подрагивает почти незаметно, но всё равно выдаёт себя с потрохами. Серый доволен такой отдачей; не сопротивляется, берёт глубоко и насаживается до самого горла, слизывает проступающие солёные капли. Его шарики — что-то нереальное, у Олега перед глазами чернеет, а в голове единственная мысль — ты ради этого пробивал их, ублюдок. Серый любит оральный секс и секс в принципе; он трахает, трахается и наслаждается, у него две коробки всевозможных игрушек, у него батарея смазок, и, когда он приносит что-либо ещё, Олег даже удивляется. По его прикидкам у них есть буквально всё. Но Разумовский умеет удивлять. — Я с-сейчас, — голос подводит почти неслышно, а Серый не отстраняется, сжимает ладонью бедро и насаживается глубже, позволяя излиться в глотку. Он садится на пятки и вытирает рукавом блестящие влажные губы, дышит рвано и загнанно, улыбается так довольно, словно успел переспать с целой ротой солдат и даже не по одному разу. Он поднимается на ноги и приваливается к тяжело вздымающейся груди, целует в губы, и на языке у него пряно-солёный привкус. Олег отвечает и поддерживает его за бёдра, сжимает ладонями ягодицы до хриплого стона и рывком поднимает на руки. Серый обнимает его ногами за пояс, закидывает руки за шею и зарывается ладонью в короткие волосы, гладит и жмётся, трётся всем телом. Вокруг него разврат клубится сигаретным дымом, от него тяжелеет низ живота и хочется вжать в стену и ворваться в горячее влажное нутро. Олег ведь только что кончил, боже. Серый не стесняется, Серый заводится с полпинка и других заводит одним только взмахом ресниц и бесстыжим взглядом. Олег сгружает его на столешницу с умывальниками, сдёргивает с плеч пиджак и кусает в изгиб плеча, выше — молочно-белая кожа за ним, как букет цветов, распускается бордовым, сиреневым, красным. Разумовский стонет протяжно и хрипло, голову задирает, его выламывает от каждого касания — сам возбуждён вкрай. Портупея давит, чёрные ремни мешают движениям, он ловит с этого кайф, от которого стучит в ушах. Обездвиживание — его особый пункт, его трепетная любовь, и Олег знает прекрасно, как наполняется у него слюной рот при одном только взгляде на наручники, которых у них три пары, не считая креплений. От них у него следы порнушно-красные, трепетно любимые, не сходящие неделю, но сводящие с ума одним фактом своего существования. Его бы, ублюдка больного, и сейчас в кожаные путы запястьями, над головой и за спинку кровати, но до дома они не выдержат однозначно. Вне дома они любят не меньше. Адреналин и кипящая кровь, ебанутые улыбки и пальцы замком — без последнего совершенно точно никак. Серый давится воздухом и откидывается на руки, дышит тяжело и жмурит глаза; горячие губы целуют-кусают шею, плечо, ключицу. Борода колючая, вдоль позвоночника пробегают мурашки. Под портупеей уже розоватые полосы, Олег отодвигает насколько выходит, мнёт и кусает, ласкает, терзает. Разумовский срывается на задушенный стон, когда подушечки пальцев сжимают соски, затвердевшие от возбуждения. Тяжёлый шлепок опускается на бедро, а низкий шёпот касается ушной раковины: — Не шуми, ты же не хочешь продолжить с кляпом, — не вопрос — утверждение, и горячее-горячее проваливается вниз живота. Олег знает его блядские замашки. Руками по бокам, по спине, проминая мышцы и слушая шумные выдохи в шею. Поясница податливо гнётся в ладонях, глубоко; Серый жмётся всем телом и цепляется пальцами за широкую спину-защиту-от-всего-мира. Он дёргается и вздрагивает от каждого касания, скулит едва слышно и кусает плечо, чтобы не шуметь. Его брюки падают на пол, бельё улетает за ними, а под — продолжение портупеи, сетка чёрных ремней, облетающих ноги и ягодицы. Возбудительно-возмутительно. Охуительно. — Ты прям подготовился, да? — снова на ухо, кусая за мочку. Серый отстраняется и смотрит мутно, в глазах — похоть и желание. Он поддаётся вперёд, лижет языком в шею широко и размашисто. Олег сглатывает туго, подхватывает его на руки и заставляет развернуться лицом к зеркалу. Горячие губы касаются плеча и лопатки, проступающей под кожей птичьим крылом. — Ты с собой брал? — В пиджаке, — Серый давится собственным дыханием, садится на пятки и чутка сползает, чтобы было удобнее. Держаться нормально — никаких сил. — Внутренний карман. Щёлкает крышка, смазка приятно растекается на пальцах. Олег льёт больше нужного и касается двумя пальцами сжатого кольца мышц, гладит и входит одним слитным движением, резко и до самых костяшек. Разумовского снова ломает, он вздрагивает всем телом и кусает губы, он запрокидывает голову Олегу на плечо и стонет хрипло. Грудь ходуном ходит, он зажимает ладонью рот, потому что Олег знает, как правильно, как ему надо. Пальцы оглаживают шёлковое нутро, нащупывают простату и давят одурительно сильно. У Серого бёдра дрожат и сам он едва держится, толкается навстречу, гнёт поясницу — красивый, чувственный, сексуальный. — Олеж, ещё, — он хрипит и срывается, он натянут как провод, он насаживается и раскрывается откровенно, навстречу. Он скулит возмущенно, поворачивает голову и кусает за ухо, когда внутри вдруг становится пусто. — Открой глаза, — у Олега в голосе не просьба — приказ. Приказывать Разумовскому — гиблое занятие, почти как кормёжка пираний с рук, но в такие моменты им можно вертеть как угодно. Олег пользуется безнаказанно и как пожелает. Серый взмахивает ресницами, встречаясь со своим отражением — взмыленным и желающим. У него глаза кошки во время течки, и всё состояние, в общем-то, недалеко от неё же. — Закроешь глаза и будешь терпеть до дома, — Олегу хочется двинуть по роже, но внутри пожар, обжигающий нервы. Разумовский кивает. Принято. — Можешь же быть умницей, — Олег целует его за ухом, улыбается, когда в ответ ему клацают зубами. Чтобы не зарывался. Олег не боится его. Никогда не боялся. Он снова проникает в горячее нутро, нежное и пульсирующее, находит бугорок простаты и давит. Медленно, по кругу, в одну сторону, в другую, вытаскивает почти полностью и толкается снова. Чувствует движения в ответ, нетерпеливые и порывистые, навстречу. Чтобы насадиться сильнее, глубже, до летящих искр. У Серого и так в глазах искры, у него низ живота тянет болезненно, он смотрит на своё отражение и облизывает губы, пересыхающие раз за разом. — Как думаешь, может тоже пробить? — Олег снова наклоняется к уху, кусается, выдыхает жарко. Ловит в зеркале взгляд едва адекватных уже синих глаз. Вынимает пальцы, шлёпает по чувствительной заднице и, придерживая за талию, помогает спуститься на пол. Ноги слегка немеют, Серый цепляется за столешницу до побелевших костяшек, чтобы не упасть. У него внутри отвратительно пусто, тянет и отдаётся до самых ребёр. Олег шелестит упаковкой презерватива. — Разложу тебя на постели, — целует в шею. — Раздвину ноги, — ещё раз, за ухом. — Коснусь твоей восхитительной задницы, — кусает в основание плеча и входит одним резким толчком до самого основания. У Серого мир сужается до одной вспышки перед глазами, прошивает разрядом до самой макушки. Он заходится стоном, нервы звенят и пальцы скребут по столешнице. Тяжёлые ладони опускаются поверх собственных, переплетают пальцы, и в этом что-то трогательное и нежное, от чего они оба ни за что не откажутся. — Вылижу тебя медленно, неторопливо, как ты любишь, — шёпот Олега горячей вуалью ложится на плечи. Двигается, в противовес словам, стремительно набирая темп, глубокими толчками и прокатываясь по простате каждый раз, отчего Серого безостановочно трясёт, но он толкается навстречу и гнёт поясницу, чтобы ближе, глубже, сильнее. Ему необходимо чувствовать себя наполненным до отказа и до болезненной натянутости мышц, он чувствует себя счастливым и едет крышей, когда в его заднице Олег так глубоко, как только возможно. Одна ладонь ложится на член, чувствительный и сочащийся смазкой. Пальцы сжимают головку и массируют, пары движений хватает, чтобы перевалило за край. Серый содрогается и кончает, улетает за край и сжимается так сильно, что Олега уносит за ним мгновенно. Перед глазами темнота и звёзды, в ушах вата и скачущий дурниной пульс. Хочется упасть на кровать и заснуть до самого утра, но в наличии только холодный пол и столешница, на которой белёсые капли горячей спермы. — Ты охуенный ублюдок, Разумовский, — Олег снова шепчет, только на этот раз устало, дышит тяжело и хватает ртом воздух. — А поласковее никак? — Разумовский стервозно закатывает глаза. В этом он весь, даже когда подкашиваются ноги. — Чтобы я тебя ещё раз из дома выпустил, — Олег кусает худое плечо и утыкается носом в загривок. — На цепь посажу как только доберёмся до следующей точки. — А язык серьёзно пробить хочешь? — в голосе снова это чёртово придыхание. Олег обречённо смеётся. Ублюдок.