Даже не думайте

Терпкий, дешевый портвейн, запах старых чернил, светлые, помятые чужими пальцами цветы со сладковатым незнакомым запахом, босые ноги упираются в холодный деревянный пол, голубые заплаканные глаза быстро-быстро бегают по бумаге, улавливая каждое, написанное им самим слово. Ошибочно было полагать, что дурманящий запах и вкус алкоголя никак не повлияют ни на на состояние молодого писателя, ни на его замечательные стихи. Николай старается не думать о запахе цветов, постепенно становящимся тошнотворным, не думать о том, что перо то и дело выпадало из рук и пачкало чернилами бумагу и кожу, не думать о недопитом алкоголе, не думать о нем. Лучше вообще не думать. Мысли все равно сбивали с толку, заставляли видеть, слышать и чувствовать: видеть темно-красную ткань пальто, чувствовать осторожные прикосновения чужих пальцев к своей руке, слышать язвительный, циничный смех, и этот запах, от которого Николай Васильевич столь старательно избавлялся после долгого пребывания Якова Петровича в этой комнате. С губ срывается тихий вздох; Николай бормочет что-то непонятное, прогнув спину и потянувшись. В глазах мелькает огонек осознания, медленно возвращаясь в затуманенный разум и тело. Гоголь недостаточно пьян, чтобы совсем потерять рассудок. Николай смотрит на пробивающийся сквозь занавески луч солнца — вестник утра. Всего через несколько часов во дворе вновь закипит жизнь, и Гоголь надеется не увидеть человека в красном пальто там, во время всей этой утренней суеты. Поднимается из-за стола, бережно сложив листы и бросив перо, наблюдая за тем, как чернила снова пачкают гладко отполированную крышку стола. — Николай Васильевич, — Гоголь, вздрогнув, и тихо, судорожно вздохнув, отшатнулся назад, с глухим стуком ударившись о стену. Изумленно глядит на Якова Петровича, которого как раз он видеть не хотел, не желал, о котором старался забыть, не думать совсем. Запах крепкого кофе и дорогого парфюма вновь ударяет в нос, Николай изо всех сил зажмурившись качает головой, приходя в себя и вновь обращает на следователя внимание. — Простите, Николай Васильевич, что напугал, впредь буду стучаться, — губы растягиваются в любимой Николаем ухмылке. Гоголь мнется, оставаясь стоять у стены и совсем уж бессовестно глазеет на Якова. Смотрит с изумлением и обожанием, и взор его, столь лучистый и цепкий, вызывает у Гуро настоящее восхищение. — Все в порядке, Яков Петрович, — он легко, глупо улыбается, отходя от холодной стены, делая неуверенный шаг к дознавателю. Выглядит он испуганным, то ли внезапным появлением Якова, то ли чем-то еще; Гуро замечает в нем что-то промелькнувшее лишь на несколько мгновений, что кажется ему чуть похотливым, пугающим и совсем самому Николаю неизвестным. — Что ж Вы, Николай Васильевич? Я слышал конечно, что алкоголь язык развязывает, может, и способствует писательским Вашим способностям, но в таком случае я рекомендовал бы Вам что-нибудь покрепче. На скулах проступает бледно-розовый румянец, уголки губ вздрагивают, и на лице Гоголя вдруг появляется грустная улыбка. Яков подмечает, как чистые его, голубые глаза, восторженно глядящие из-под ресниц, опускаются вниз, и взгляд свой он опускает в пол, следя за уверенными широкими шагами следователя, стремительно приближавшегося к нему. Он оказывается непозволительно близко, перекладывает трость в левую руку, трепетно выдохнув, кладет руку Николаю на плечо, заставляя и без того смущенного юношу вздрогнуть. — Николенька, — ласково зовет его дознаватель, вновь обращая на себя внимание, — отчего так волнуетесь? Голубые глаза двигаются быстро-быстро, мечутся, пытаясь ухватиться за что-то, чтобы не дай Бог случайно не взглянуть на Якова. — Яков Петрович… — выдыхает он, не зная совсем, что ответить, свои густые брови сводит, хмурясь, еще сильнее отворачиваясь. — Посмотри на меня, — неожиданно грубо ни то просит, ни то приказывает Гуро, сильнее сжимая пальцами его плечо. Коля слушается не сразу, позволив себе еще некоторое время стыдливо упрямиться; наконец поднимает усталые, грустные свои глаза, сразу же встречаясь с любопытным взглядом следователя. — От чего снова пьянствовать вздумал? Николай разжимает губы в знакомом жесте, быстро скользнув языком по губам собирается что-то сказать, но резко вдруг замолкает, позволив вырваться только тихому, сразу же заглушенному стону. Гоголь думает соврать, тем более что Яков сам подтолкнул его к этому решению минутой ранее, пока разглядывал почти уж опустошенную бутылку и лежащие рядом рукописи. И соврал бы, в самом деле соврал, если бы Гуро не двинулся еще на шаг вперед, практически прижимая Николая к стене, и всем своим видом показывая, что не услышав действительно убедительного и правдивого ответа Николая он не отпустит. Хмурится, и совсем уж сильно, до боли впивается пальцами в кожу через рубаху. — Из-за Вас, — признается Гоголь, стремясь поскорее прервать жутко утомляющий зрительный контакт. Чудесный румянец на скулах становится неестественно ярким, между бровей пролегает едва заметная морщинка. Мысли быстро крутятся в голове, желая поскорее вырваться наружу, но Николай, поперек нездоровому своему сознанию молчит, зная, что слова его больше похожи на бред сумасшедшего, однако являлись той самой правдой, которую Яков Петрович так хотел услышать. Его ладонь быстро соскальзывает с плеча, больно задев Гоголя перстнем, чуть оцарапав бледную хрупкую кожу. Николай испуганно вздрагивает, не в силах побороть свою робость продолжает бесцельно пялиться в пол, то и дело сминая пальцами подол рубахи. — Вы с ума сошли? — рычит Гуро, сильно и грубо схватив Николая за подбородок, не позволяя ему отшатнуться назад, жестко упираясь пальцем в челюсть, трость, с резким стуком падает вниз, чудом не ударив Николая Васильевича по ногам. Лицо Якова Петровича мгновенно мрачнеет: глаза его распахнуты, изумленные и злобные. — Яков Петрович! — вскрикивает, и ошеломленно задыхается, тихо скулит, стараясь высвободиться из сильной хватки, пока вторая рука следователя не толкает и без того слабое его тело к стене, прижимая его лопатками к холодному дереву, — Яков Петрович, послушайте… — голос отдает хрипотцой, от чего появляется желание прокашляться, — Я ж не поэтому напился… Поймите Вы, ну не могу я без Вас! — жалобно выкрикивает Гоголь, бесстыже, и одновременно с этим испуганно смотрит, ресницы дрожат, словно Коля сейчас заплачет, глядит своими печальными до боли глазами на то, как нервно подрагивают губы следователя. — Даже думать об этом не смейте, — вдруг переходя на злобный шепот, словно нарочно наклоняется ближе, замерев, сильнее сжимает пальцами подбородок, — Знаю я эти Ваши юношеские закидоны. — Поймите же наконец, Яков Петрович, — Николай чувствует, что поток мыслей предательски вырывается наружу, не позволяя ему сдерживаться, — Я люблю Вас. Кажется, что ещё секунда, и Гуро вспыхнет от гнева. Поджав губы и прикрыв глаза, старается успокоиться, глубоко и томно вздыхает, наконец ослабляя хватку. Гоголь не двигается, оставаясь стоять перед ним словно натянутая струнка. — Нет, — резко отвечает он и тут же отстраняется, заметно прикусив язык, чтобы не сказать ничего лишнего. Он наклоняется вниз, поднимая упавшую трость и сердито стукает ей по полу, будто на мгновение задумавшись, после, стремительно, но в своей манере грациозно, разворачивается к двери, — Как дело закончим, вернемся в Петербург, — твердым до неузнаваемости голосом говорит, — Так и не свидимся более, Николай Васильевич. И категорически Вам советую больше не пьянствовать, — не смотря даже в сторону писателя открывает тоскливо скрипнувшую дверь и шагает за порог. Николай, пребывая в состоянии молчаливого безумия прислоняется к леденящей спину стене. Руки тянутся к плечам, и Гоголь обхватывает их ладонями, будто удерживая себя таким образом в стоячем положении. — Простите меня, Яков Петрович…