Ничего

Он единственный, кто всегда был рядом. Единственный, кому Эррор мог открыться. Единственный, к кому разноцветные фаланги могли безболезненно прикоснуться. Единственный, кто оставил свой след на залаганной душе. И единственный, у кого в груди живет холодная пустота. Кто не может искренне любить. Разрушитель пытался, честно-честно пытался разлюбить. Скелет проклинал себя, ненавидел, избивал, до боли тер влажные щеки, старался убить чертово чувство, трепещущее невинным мотыльком, разорвать его в пыль и развеять над бездной забвения. Но следы слишком глубоки. Слишком заметны. Слишком значимы. Точно по снегу, собравшему в себя всю чистоту ромашек, с остервенелой ненавистью хорошенько протоптались, оставив гигантские провалы, переполненные омерзительной черной грязью, которая большее походила на месиво гнилых трупов. А Инк, этот сладостный яд, спасающий от терний одиночества и кидающий беспросветный омут беспощадных демонов, мог лишь крепко и нежно сжимать в объятиях, в которых хотелось одновременно и раствориться, как в горьком вкусе шоколада, и задохнуться: каждая клеточка костей тряслась в агонии, которую вновь и вновь раскаляло осознание невзаимности, от чего все тело сгорало заживо, а печальные слова: «Прости, но тебе правда нужно забыть об этом» безбожно разрывали хрупкую душу. Эррор прекрасно понимал, что хранитель АВ прав. Он пытался отказаться от собственных смехотворных чувств. Сжечь в огне реальности все свои мечты и надежды. Отказаться от единственного родного монстра в своей жизни. Хоть и не хотелось до судорожной боли... Ведь... Его мягкий голос разъедал разум, выгоняя одиночество и поселяясь в черепе, чтобы потом в который раз напомнить Эррору о том, что он дорог Инку. Жаль только, что лишь как друг. Разноцветные глазницы, всегда такие разные, но при этом всегда такие родные, великолепнее всего безграничного космоса, в котором так легко затеряться, утонуть и задохнуться, что к душе разрушителя невольно прилипает ледяной страх. Правда, сейчас боятся глупо — он уже пропал в них. А холодные объятия — спасательный круг, единственное, что не дает нырнуть в бездонный океан безумия. Без него в душе пустота. Точно такая же, как и в груди у Инка. В один момент душа все же поддалась нападкам самоистязания, дала едва заметную трещину, позволяя смертоносной заразе проникнуть внутрь и, наконец, убить любовь. Правда... Под удар попала не только она. Однажды после очередного срыва, вместо горького тошнотворного привкуса коктейля боли и грусти, осталось буквально ничего. Никаких эмоций. Никаких ощущений. Лишь бессмысленный взгляд в потолок, и густой дым мыслей, в котором потерялось понятие «время» и желание хоть что-то делать. Это повторилось. Снова. Снова. И снова. Такие периоды продолжались недолго. Они помогали успокоиться, прийти в себя. Было хорошо. Но... Лишь сначала. Затем... Затем стало намного хуже. Они становились все дольше и дольше. В какой-то момент белый потолок стал основным и едва ли не единственным видом. Вялость и слабость — чем-то естественным. Отчаянье и безысходность — привычными. Эррор и сам не понял как вся радость утекала из груди. Разрушение, Оутертейл, вязание, Андерновела — ничего. Никаких эмоций. Только тяжелая пустота и невозможность заплакать. А еще медленно ломающее изнутри одиночество — Инку стал закрыт доступ в пустоту. Эррора уже не интересовало, что происходило вчера, что происходит сейчас, что будет происходить потом. Он не знал когда в последний раз спал или ел. Возможно, сегодня, возможно вчера, возможно еще когда-то — память считала, что ей не нужно запоминать такие мелочи. В любом случае, ему не хотелось ни того, ни другого. Ничего. Порою он даже спрашивал себя: «А зачем мне вообще это делать?». Отвратительно. Ему хотелось ненавидеть себя, что-то сделать, как-то исправить ситуацию, но... Такие редкие порывы тут же давило бремя апатии. Как, в принципе, все остальное. Единственное, что ей не удавалось уничтожить — желание не лишаться чувств. Эррор не хотел становиться таким же, как Инк. Но душа уже поддалась некрозу, этому прожорливому омертвлению, которое не остановится, пока не поглотит все эмоции до последней. Переведя равнодушный взгляд на маняще висящие нити, он невольно спросил себя, — «Что мне мешает сделать это прямо сейчас?». Ответом стало очевидное: «Ничего».