ятебяпомню

приходить на работу первым стало такой же привычкой, как жевать бутерброды прямо в машине или гладить рубашки с вечера — холостяцкая жизнь смеялась над брагиным в каждой упрямой складке, с трудом поддающейся утюгу, и шуршала хлебными крошками на пыльной панели приборов. тишина провожала из необжитой квартиры, чтобы вновь равнодушно встретить в безлюдных еще коридорах отдела, и в обратном порядке — с нею одной он еще не смирился и, как назло, не знал, чем ее заглушить; даже кошмары снились беззвучные и почему-то всегда об одном, но о чем именно, наутро не вспоминалось — да и черт, вообще-то, с ним. итак, он приходил на работу первым — без пятнадцати девять, сна ни в одном глазу, хотя бодрости, впрочем, тоже, — заваривал крепкий, без сахара кофе и садился за стол. папки с делами, стопки листов, испещренных печатными буквами, фотографии, выписки, копии, копии копий — по утрам он тонул в бумаге и от радости чуть ли не вскакивал, как пружина, когда телефон разражался звонком или дверь в кабинет открывалась, впуская короткое, без приветствия: — выезжаем. труп. в петербурге, наверное, воздух другой был — в первом отделе свежих убийств дожидаться не приходилось, а столица, напротив, была спокойна, как воды в одноименной реке, — или брагину просто не доверяли, что было вполне ожидаемо: бытовой поножовщиной полковника с его репутацией загружать как-то стыдно, но и пускать к делам с серьезными людьми — в москве же, ей-богу, каждый второй человек был серьезным — опасно. принципиальность, нелицеприятность и неисчерпаемое упрямство «питерского» вызывали у тех, кто уютно сидел повыше, одну головную боль, однако держать отличного следака, рекомендованного с мест еще выше, совсем без работы было нерационально, так что периодически что-нибудь интересное к нему и спускали — со скромной надеждой на то, что сядет хотя бы не офицер или, чего еще доброго, депутат. поэтому дело, свалившееся на брагина в середине холодного, скучного ноября, в котором ему уже выть захотелось от светлой тоски по насыщенным будням, оставленным в городе на неве, было загадкой с первых секунд; звонок соколовского, единственного оперативника на весь коллектив, с которым они, вроде как, сработались, раздался еще до того, как стрелка часов добралась до девятки, а содержимое кружки — до трех четвертей. — иваныч, утра, — раздалось невнятное в трубке; звук был такой, будто игорь стоял рядом со взлетной полосой. — тут холодненький, вскрытые вены, третий за месяц, серия вырисовывается, так что давай, адрес скину сейчас. только быстро: журналистов тут, сука… жадно глотнув еще кофе, брагин накинул пальто, засунул подмышку зонтик и, закрыв кабинет, размашистым шагом покинул здание. тридцать с лишним минут езды, двадцать два этажа в лифте — пока он добрался до места, криминалисты уже успели собрать все материалы, а соколовский — поговорить со свидетелями и, цитируя его самого, «задолбаться ждать». — уборщица обнаружила в туалете, когда зашла помыть пол, — высказав свое неудовольствие, все-таки перешел к конкретике тот и провел брагина к трупу. — вскрыты вены на левом запястье, очень глубокий вертикальный разрез. рядом нашли вот это, — игорь помахал прозрачным пакетом, в который был запечатан наполовину открытый канцелярский нож с потемневшим от крови лезвием. — хрен знает, откуда он его взял, вроде ж контора приличная, строительством занимаются, я в их жк раньше жил. — а вскрываться зачем? предпоследний этаж, можно сброситься, — с трудом натянув бахилы на свой сорок пятый размер, юра подошел ближе к телу и опустился на корточки. — кто такой, как зовут? — звали. сухомлинский артем алексеевич, отроду тридцать четыре года, две недели назад унаследовал это вот все. — унаследовал? — привычно нахмурив брови, брагин надел на ладонь перчатку и осторожно приподнял безжизненную посеревшую руку, на которой зияла едва не линеечно ровная рана. — угу. батя умер, ни жены, ни других детей не было. — а умер из-за чего? — корона. я тут побеседовал с его секретаршей — она в коридоре стоит, можешь сам порасспрашивать, если хочешь. сказала, мужик был здоровый, еще молодой, лет пятьдесят или сколько, не пил, не курил, а сгорел за несколько дней. сынок никогда по специальности не работал, дизайнер графический, что ли, так что никто не ждал, что он тут начальником станет. — понятно. дай посмотреть на нож. игорь, удобно опершийся рядом на стену, подал ему пакет. повертев его в пальцах, юра спросил: — лезвие острое, проверяли? — конечно. и ширина совпадает с раной, резался точно им. — в другие что? тоже такими вскрывались? — нет, там по классике — кухонным. дела в базе есть, ничего интересного, но три бизнесмена за месяц — это как-то уже подозрительно. — а были бы просто бюджетниками, никто и внимания бы не обратил, — хмыкнул брагин и, еще раз окинув труп взглядом, поднялся. — раньше похожие случаи были? — пока я работал, нет, — они вышли из туалета, и игорь вернул нож криминалистам, — но поднимем архивы, посмотрим. — ну вот и посмотри. показания всех пригласили дать? работников, охрану, уборщиц? — увидев кивок, юра продолжил: — обязательно взять отпечатки у каждого и спросить про отношения с отцом, кто что слышал, про любовниц, жену, даже сплетни. где тут его кабинет?.. еще медицинские справки обоих: наркология, психиатрия, анализы, — позвонить в клиники, где осматривались… компьютер его смотрели? что в пиджаке было, в карманах брюк, одежда верхняя где? — да не гони ты, приехали час назад! — возмутился соколовский, пройдя вслед за ним в кабинет. — всем займемся, ничего никуда не денется. в пиджаке ничего, только пропуск, в штанишках тоже пусто; пальто его тут висело, на экспертизу взяли… из бизнес-центра разъехались в разные стороны: игорь — в отдел разбираться с бумагами, юра — домой к умершему; — через три часа встретились за обедом в столовой и обсудили, кто что нашел. картина пока получалась обыкновенная: сын успешного бизнесмена покончил с собой прямо в офисе; вырос без матери, а от отца рано съехал, жил одиноко, на собственную зарплату, друзей не имел и недавно расстался с девушкой — нетипично для сына успешного предпринимателя, входившего в высший московский круг. внезапная смерть отца и процветающая компания в наследство, к которому он, по всей видимости, был равнодушен — немудрено от такого стресса что-нибудь сделать с собой, но… — с такими деньгами мог бы к психологу обратиться, — заметил брагин, задумчиво перемешивая почти околевший рассольник. — да и в к конце концов, у отца наверняка были помощники, кто-то мог бы ввести его в курс дела, взять часть обязанностей на себя… — или убить новоприбывшего начальничка и выдать за суицид по причине «не разобрался и заебался», — продолжил мысль игорь и с наслаждением прожевал кусок яблока из компота. — вариант. но с предыдущими трупами тогда что? — не знаю. может, убийца решил инсценировать самоубийство именно потому, что до этого было два таких случая. отвлек внимание следаков на потенциальную серию — и живи себе припеваючи, пока они ищут иголку в сене. в этой версии соколовского был резон, но чисто интуитивно — а своей интуиции он доверял, и не зря — юра чувствовал: серия все-таки есть. первое совпадение — все трое умерших (или убитых) занимались недвижимостью: компания сухомлинского строила, первых двух — продавала. утром вторника брагин, едва появившись в отделе, забрал результаты всех экспертиз и, присев на переднее пассажирское машины игоря, назвал адрес главного офиса одной из фирм, а сам принялся читать. на канцелярском ноже обнаружились отпечатки только погибшего, что подтвердило главное подозрение: перед тем, как оказаться у жертвы — в выборе этого слова сомнений почти не осталось — в руках, он был тщательно обработан, иначе на нем бы остались пальцы как минимум продавца. — и разрез слишком четкий для самоубийцы, — кивнул соколовский, паркуясь у очередного безликого бизнес-центра. — у любого бы руки дрожали, а тут все ровнехонько. — но я посмотрел фотографии остальных, — возразил брагин, когда, пробежав под дождем от машины к дверям, они зашли внутрь. — у первого раны две, одна — вообще царапина. у второго немного кривая, а у сухомлинского нашего — прям ювелирная. это убийца так поднаторел, или каждый сам себя резал? — я бы сказал, что второе, но тогда их должны были довести. следов подозрительных на полу рядом нет, история звонков и сообщений ни на одном телефоне не чистилась, все последние вызовы с разных номеров. — так может, он разговаривал с ними раньше? — припав к стене лифта, юра устало потер виски. — вот что: проверьте, с кем чаще всего встречались убитые за несколько дней до смерти. должны быть какие-то совпадения. — а если не будет? — а если будет?.. потом еще день поболтались по офисам и квартирам — выяснили в итоге лишь то, что в последнее время все трое так или иначе взаимодействовали с четвертой компанией. глеб ольховский, ее владелец, до этого лично не был знаком с одним сухомлинским, зато хорошо знал его отца; в сентябре они несколько раз встречались, судя по всему, обсуждали сотрудничество: у ольховского в конце года истекал контракт с другими строителями, и ходили слухи, что из-за каких-то личных вопросов он не хотел его продлевать, так что вполне мог искать себе новых партнеров. оставалось теперь подтвердить этот факт показаниями, но не прошло и часа с короткого телефонного разговора между ольховским и брагиным, как последний был вызван «наверх». — юрий иванович, мы же с вами уже разговаривали, — сказали из начальского кресла так мягко и вкрадчиво, что скрытое раздражение аж срезонировало. — прежде, чем вызывать на допрос важного человека, нужно советоваться со мной. — тут серия из подозрительных самоубийств этих важных людей вырисовывается, — за годы работы в разных ск юра успел свыкнуться с чем угодно, но благоговейный трепет перед большим кошельком и широкими связями не переставал его поражать каждый раз, как в первый. — вдруг этот конкретный важный человек будет следующим? благо, за месяцы московского прозябания он подбирать беспроигрышные аргументы не разучился, так что уже на следующий день имел счастье обнаружить в своем кабинете целых двух новых свидетелей. — глеб витальевич, — пожав ольховскому руку и предложив стоящий напротив стул, брагин перевел на второго мужчину, молча стоявшего у того за спиной, вопросительный взгляд. — это никита лисин, — невозмутимо представил его ольховский и пояснил: — мой адвокат. я же имею право?.. — и прозвучало это, конечно, скорее утвердительно, чем вопросительно. — конечно, — ответил юра, сухо кивнув, и протянул никите ладонь. — но тут пока не от чего защищать. тот улыбнулся — спокойной, прохладной улыбкой, такой, от которой у брагина что-то вдруг сжалось внутри: он где-то уже ее видел. — всегда есть, от чего защищать, — лисин несильно сжал руку в ответ. он произнес только это — но откуда-то вслед донеслось: «я тебя помню». юра вздрогнул. откуда… «я…» он выдохнул. «…вас…». перед глазами вспыхнула чернота. «…помню». бледная кожа под пальцами жгла. «я тебя помню». он его помнил. и кожу его, такую горячую, как раскаленное серебро, единственный источник тепла в сырую, промозглую ночь, тоже помнил. помнил ее настолько же белой, словно светящейся в безлунной густой черноте; помнил и пьяный блеск потемневших от хмеля зрачков, поглотивших лукавую зелень, и пьяный вкус мягкого, мокрого, нежного рта — «прикажете расстрелять, ваше высочество?» — и ласковый шепот у самых открытых губ: — «или повесить?» брагин вдохнул. ладонь сама выскользнула из чужой, так безвольно, как обескостевшая, и негромко ударилась о поверхность стола. — присаживайтесь, — выдавил он из себя и тяжело опустился в кресло, чувствуя, будто ноги вот-вот перестанут держать. ольховский внимательно на него посмотрел и слегка дернул бровью, но вопроса тактично не задал — только сказал: — у меня плотный график, поэтому постарайтесь, пожалуйста, быстро. не хочу тут задерживаться. — мало кто хочет, — не поднимая взгляда с коричнево-желтого, местами протертого шпона сосны, юра взял ручку и чистый лист и размашистее, чем обычно — кисть плохо слушалась, — написал неразборчивое «ольх. г». — через минуту придет мой коллега, будет заполнять протокол, но мы также записываем допрос на камеру. при необходимости этот материал… допрос получился строго формальный и какой-то как будто скомканный; хотя и придя в себя физически, брагин с трудом сосредотачивался на том, что он слышал, и к середине бросил писать заметки, понимая, что среди букв, ставших совсем уже нечитаемыми, мало что сможет потом разобрать. к счастью, рядом был соколовский, который, то ли заметив его растерянность, то ли из чистого энтузиазма вцепившись в дело, набрасывал вопросы один за другим. ответы на половину из них были, впрочем, так и не озвучены: лисин хватался за неосторожные формулировки и так ловко их перекручивал, что можно было услышать, как игорь, сжав челюсть, стирает от раздражения зубы. — вот же мудила, — выругался тот, когда за ольховским и адвокатом закрылась дверь, и озлобленно швырнул на стол ручку. — я бы таких по двадцать третьей ук садил. за оскорбление при исполнении, блять. брагин в ответ ничего не сказал: спрятал в ладонях пылающее лицо и закрыл веки. в голове было пусто, и пустота эта так звенела, что звуки из объективной реальности тонули в ней, как в медицинской вате. последние десять минут допроса он даже не слушал: смотрел в одну точку на черном экране компьютерного монитора, а краем глаза следил за никитой; на фоне окна, из которого било солнце — в первый раз за два месяца, как будто из питера и не уезжал, — фигура его, немного сутулая, облаченная в темный костюм и рубашку под ним, казалась большим пятном роршаха, в котором, всмотревшись, он мог бы увидеть свое сумасшествие. помнить человека, которого никогда не видел, помнить спокойный, негромкий голос — «расстрелять или повесить?» — помнить кончик шершавого языка на своих губах — сумасшествие, да, ничего другого, и даже не временное помешательство от усталости, недосыпа и стресса. «я тебя помню». — юр… — найди-ка мне в базе этого адвоката, — перебил вопрос игоря брагин и резко, едва не снеся со стола все бумаги, встал. — завтра вызовем на допрос.

***

дым оставлял тошнотворный привкус во рту, но зато от него становилось хотя бы немного легче — или, скорее, от чередования вдохов и выдохов, стройной последовательности движений и медленного растворения сизого облака в мокром и стылом воздухе. — ты же понимаешь, что это только плацебо, — артем, спрятав руки в карманах куртки, оперся плечом на холодную стену и внимательно на него посмотрел. никита сбил пепел и, вновь поднеся сигарету к губам, лаконично ответил: — да. стрелецкий, чуть улыбнувшись, покачал головой. — отличный ты экземпляр, лисин. такое сочетание гордыни и гипертрофированного чувства вины, хоть в музей тащи. — а еще раздвоение личности. — нет, вот личность как раз у тебя одна. и у меня одна тоже… и у него. бумага затлела у самого фильтра — затянувшись в последний раз, никита бросил окурок в пепельницу и вновь потянулся за пачкой. — думаешь, он тоже помнит? — спросил он и беззвучно выругался, увидев, что сигареты осталось всего лишь три. до завтра, конечно, дотянет, но в магазин заскочить все равно придется — заодно, может быть, и на ужин чего-нибудь купит, не питаться же гречкой четвертый день. — ну, — струйка дыма вместе с порывом колючего ветра ударила ему в лицо, и стрелецкий поморщился, — я же его не видел. — а хочешь? — а надо?.. никита, негромко хмыкнув, свободной рукой стряхнул серые крошки, упавшие на пальто. — знаешь, он вызвал меня на допрос. услышав последнее слово, артем широко ухмыльнулся. — так тебе не впервой. — пошел нахер, — сквозь сжатые зубы выдавил неожиданно злое лисин и крепче стиснул меж мерзнущих пальцев нагревшуюся бумагу. — а вот это уже хорошо, — сразу весь подобравшись, стрелецкий отлип от стены и подошел к нему ближе. — значит, допрос, — он произнес по слогам, смакуя в них каждую букву, и лукаво прищурил холодные, умные, коршуновы глаза. — расскажешь, как было?.. никита сглотнул ставшую горькой и вязкой слюну. — я же рассказывал. — рассказывал, но не все, — больно сжав его предплечье, артем наклонился и щекочущим шепотом прямо на ухо спросил: — что ты чувствовал? ненависть или лю… из сдавленного, как веревкой, горла вырвался сиплый выдох. выронив недокуренную сигарету, лисин дернулся и, схватив стрелецкого за воротник, вжал его в невысокое ограждение между балконом и долгим полетом с семнадцати этажей. — замолчи, — прохрипел он, выталкивая из себя воздух с такой силой, что заболело в груди, и потом, когда его уже не осталось, одними губами бездыханно повторил: — замолчи. «я тебя помню». что можно чувствовать к человеку, который убил тебя дважды? «в семеновском полку». к человеку, с чьих губ ты сцеловывал свое имя, а потом становился ему незнакомым? «вы ведете себя, как мальчишка, подполковник». любовь или ненависть? «serge, meine liebe…» — значит, любовь, — голос артема вторил последнему слову, и лисин сильнее сжал в пальцах темную ткань. — ненавидеть страшнее. ненавидя, ты бы хотел отомстить, но ты же не хочешь, а, серж? — его громким голосом это чужое имя звучало легко и естественно — гораздо естественнее, чем то, которое было сейчас. — ни мстить, ни забыть не хочешь. тогда что тебе нужно?.. никита зажмурился. выдерживать этот взгляд, обнажающий его до костей, и отзвук не-своего имени — сережа, сергей, серж, sergemeineliebe, — отражающийся глухим эхом в его голове, становилось уже невозможно физически. выждав несколько долгих секунд, он наконец-то ослабил хватку и, подняв веки, тяжелые, как свинцовые, сделал два шага назад. — не знаю. я просто… — а потом, осекшийся на полувдохе, задрал голову к небу. слабость накрыла такая, что захотелось упасть прямо здесь, на холодный и грязный бетон под безразличными серыми тучами. — как ты думаешь, можем мы… — быть вместе? — увидев кивок, стрелецкий вдруг улыбнулся — мягко, без привычной ему насмешливости — и вновь оказался рядом. — если простишь его — может быть, — его теплые руки обвили дрожащие плечи и сомкнулись ладонями на лопатках. — потому что простить сам себя он не смог. — за нас? — никита бессильно уткнулся лбом ему в грудь. лазоревый день на исходе июля резанул по сетчатке не видевших, но запомнивших его глаз. — за тебя.

***

вода из-под крана била такая холодная, что обжигала пальцы. выкрутив вентиль в обратную сторону, ледяными ладонями юра коснулся пылающего лица и вздохнул. в груди клокотало, кровь громко стучала в висках, и казалось, что от ощущения ужаса, ползущего, как змея, вдоль позвоночника, его сейчас вывернет наизнанку. «— скоро рассвет. бледный свет умирающей ночи, серый с выцветшей голубизной, заливал через окна просторную комнату, чуть подернутую мягким табачным дымом. — ехать холодно, — прозвучало откуда-то из-за спины. — возьми мою шинель. с губ невольно сорвался смешок, и он обернулся. как странно: повсюду было почти светло, и лишь в этом углу сгущалась совсем непроглядная тьма. — сережа, так август же. какая шинель?.. — а и правда, — говорящий был невидим, спокоен и весел. — прости, я забыл. всегда теперь мерзну… поцелуешь меня на прощание? он не сдержал улыбки. — конечно, — и, шагнув из тусклого света во тьму, склонился над мятой постелью и прикоснулся к чьему-то остывшему бледному рту. — не забывай меня». вздрогнув, брагин согнулся над раковиной. это был первый кошмар, который он смог запомнить, но лучше бы, как остальные, забыл, едва распахнув веки. мертвецы ему снились в последний раз еще в первый год службы в ск. зарезанные и застреленные, сбитые и избитые, утонувшие и повесившиеся, утопленные и повешенные… повешенные… сдержав новый позыв, он вновь включил воду и, набрав пригоршню, выплеснул на себя. темно-красная борозда на белоснежной коже вспыхивала перед глазами каждый раз, когда он их закрывал — живые повешенные не снились еще никогда, — и поэтому даже мысли о том, чтобы снова лечь спать, не было; одевшись, он в половину четвертого вышел из квартиры и под дождем, натянув капюшон едва не до самого носа, зашел в круглосуточный. вернулся с коробкой каши-пятиминутки и шоколадкой — девяносто процентов какао и цельный фундук, проверенный способ борьбы со стрессом, — только в горло не лез даже чай. «— не забывай меня». в отдел он приехал к восьми — до половины седьмого смотрел какую-то документалку про кошек, а потом, не выдерживая безделья, стал собираться. от прохладного душа стало немного легче, но чувство тревоги не покидало, пока он, зайдя в свой кабинет, не принялся за работу — даже кофе не заварив, хотя тот все равно закончился. перечитал протоколы допросов, сверился с результатами экспертиз, подписал пару важных бумаг и вежливо попросил игоря взять для него двойной капучино в кофейне, куда тот заезжал по утрам: есть до сих пор не хотелось, но энергию нужно было откуда-то взять. — вот, держи, угощаю, — протянул ему теплый стакан соколовский, войдя, как всегда, с опозданием в десять минут в кабинет. — ну что, чем займемся сегодня? подозрительным адвокатом? брагин, сделав глоток, чертыхнулся: про лисина, вызванного на допрос, он забыл. — что, невкусно? — обжегся. — да он же остыл. — а я все равно обжегся, — юра отпил еще раз и поставил стаканчик на стол. — как думаешь, почему ольховский не хотел давать показания? — у него жена год назад с собой покончила, — игорь выудил откуда-то из стопки бумаг тощую белую папку и положил ее перед ним. — ну и срач у тебя тут, товарищ полковник… вот, смотри, я взял дело. там не вскрытие вен, конечно, но раз суицид, то может иметь отношение. — но у нас же три бизнесмена в недвижимости, — брагин, нахмурившись, пробежался по первой странице. — героин? интересно…. а широкова кто такая? — следовательница по делу убийства марины левкоевой, там с него весь замес с передозом ольховской и начался. уволилась, когда начала встречаться с глебом витальевичем, а потом и дело закрыли — ее бывший помощник, правда, пытался возобновить, но безуспешно. — а подозревал он, конечно, супруга. — разумеется, — игорь, хлебнув своего дымящегося американо, бросил взгляд на запястье. — они подали на развод, точнее, он подал — из-за измен. и, между прочим, лисин, которого мы сейчас будем слушать, незадолго до того, как алиса скончалась, тоже имел с ней интрижку. — и каким тогда чудом он до сих пор работает на ольховского? — спросил юра, закрыв папку, и ровно в тот же момент раздался стук в дверь. — видимо, спросим его самого. заходите!.. лисин принес с собой запах дождя, сладко-терпкого одеколона и хорошего табака — и будто сам холод ноябрьской улицы: иначе нельзя было объяснить, почему с его появлением брагину захотелось прижаться к горячему радиатору. руки они в этот раз не жали — пожелали друг другу доброго дня и сели на разных концах стола, а соколовский, включив запись на камере, устроился прямо на подоконнике: протокол заполнять собирался после, по видео. — процедуру вы знаете, — произнес юра, откидываясь на мягкую спинку кресла. — снятые материалы… —…могут быть продемонстрированы в суде, — перебили его спокойным, негромким голосом и вежливо улыбнулись. — давайте начнем, пожалуйста. не у одних вас сегодня рабочий день. игорь охотно воспользовался предложением и спросил: — сколько лет вы работаете у ольховского? — шестой год. — сразу после юрфака, что ли? — стажировался в юротделе с третьего курса; хорошо работал, меня заметили. это имеет какое-то отношение к трем убитым? — убитым? — юра приподнял бровь. — пока это самоубийства. — но подозрительные, — мягко возразил никита и чуть склонил голову набок. — иначе вы бы не стали допрашивать кого-то, кроме семьи и друзей. — поразительная догадливость, — хмыкнул соколовский. — тогда вы должны понимать, почему мы позвали вас. лисин кивнул, но на игоря даже не посмотрел — отвечал, глядя прямо перед собой, на брагина. — глеба витальевича уже подозревали в похожем убийстве. его супруга умерла от передозировки наркотиками; доказательств насильственной смерти не было, но следователь очень настойчиво пытался их отыскать. — и не нашел? — только косвенные. зайдите в архив, почитайте, если вам интересно. — в зачем, если нам все можете рассказать вы? — юра взял со стола карандаш и повертел его в пальцах — от внимательного взгляда, неотрывно изучающего его лицо, становилось не по себе. — вы это дело, кажется, знаете наизусть. — я же личный юрист ольховского. безусловно, я его знаю. — но дело не только в ольховском, правда? уголки рта никиты дернулись. — если вы о моих отношениях с алисой, то ничего серьезного не было. она была хорошим человеком, и мне ее жаль, но в ее смерти меня интересовало лишь то, как защитить глеба витальевича от обвинений в ней. тем более, несправедливых. — вы так уверены в этом? — спросил игорь и, прицелившись, швырнул опустевший стакан в мусорное ведро. — или просто благодарны за то, что он вас даже не уволил после того, как вы переспали с его женой? — извините, но я не совсем понимаю, почему вы допрашиваете меня по закрытому делу, если вызвали дать показания по другому. — хотим знать, как далеко вы готовы зайти ради защиты начальника. — в рамках закона — так далеко, как потребуется. — а вне рамок? — формулируйте вопрос четче, пожалуйста, — без малейшего изменения в интонации произнес лисин. — вы присутствовали на всех допросах ольховского: и по делу его покойной супруги, и по делу артема сухомлинского? — да. — вы можете опровергнуть или дополнить данные им показания? — нет. брагин отпил свой остывший уже капучино — отслоившаяся от жидкости пухлая пена прилипла к верхней губе, и он, слизывая, провел по ней кончиком языка. никита, наблюдая за этим движением, вдруг дернулся в кресле — поменял положение тела впервые за десять минут — и нервно сжал руки в замок. — насколько вы близко общаетесь с глебом? — продолжил, слезши с подоконника, соколовский. — не о работе — редко, но отношения у нас хорошие. личный юрист — он как семейный врач, сами понимаете. — и оба отлично знают своих клиентов, — юра вновь потянулся к кофе, следя за глазами, прикованными к каждому его движению, медленно сделал глоток, изучая реакцию — костяшки на пальцах слегка побелели, грудь высоко поднялась на вдохе, — и поставил стаканчик на место. — как думаете, ольховский может убить человека? прежде, чем дать ответ, лисин выдержал паузу; в его темно-зеленой радужке вспыхнуло что-то насмешливое и лукавое, и бледный красивый рот чуть дрогнул в короткой, едва уловимой улыбке. «как пристально вы сегодня за мной наблюдали». — все мы можем. он тоже… но только захочет навряд ли. «— вы дерзите, подполковник. — прикажете расстрелять, ваше высочество? или повесить?» брагин сморгнул непрошеное воспоминание — как можно так ярко запомнить то, чего никогда не видел? — и, немного подумав, сказал: — последние два вопроса, и можете быть свободны. — я вас слушаю. — где вы были вечером пятнадцатого и ночью шестнадцатого ноября? — до половины девятого — в офисе, около десяти вернулся домой и пробыл там до семи утра, подтвердить могут камеры. — проверим. какой рукой пишете? — правой. — в режете? — тоже. хотя если вены, то смотря на каком запястье. «шутник, блять,» — одними губами выругался соколовский. «это все, спасибо за помощь,»— вежливо произнес брагин. «я тебя помню,» — зазвучал гулким эхо его собственный голос откуда-то из-под подкорки сознания, и другой отозвался: «только попробуй меня забыть».