Свет моего отмщения

Он готов поклясться на библии, что ничего не планировал, что всё произошедшее — своего рода судьба или цепочка дурацких совпадений, как говорят скептики и циники, к кому Мол себя относил охотнее. Её нельзя было не приметить, как только она ворвалась бурей в бар, где он сидел, погружённый в мрачные думы, отпугивая даже мастеров вывести кого угодно на откровенный разговор — шустрых юных барменов. Он невольно поднял голову в сторону, где раздался задорный девичий смех. Не смог не отреагировать на птичку, попавшую не иначе как по роковой ошибке в катакомбы самобичевания и пробудившую от дрёмы змея с ярко-оранжевыми глазами. Девушка не выглядела как завсегдатай клубных тусовок или любительница провести время в баре с подругами, которые как раз удерживали её от громких комплиментов низко висящим лампочкам, создавшим уютную интимную атмосферу за столикам. Мол мучительно пытался вспомнить, кого ему напоминало её восторженное лицо, усыпанное веснушками. Он даже подался вперёд, чтобы выхватить как можно больше деталей. Выглядел, небось, как маньяк, но бармен, что протирал стаканы рядом за стойкой, не решился что-либо сказать. Высокая, слегка загорелая, в лёгком тёмно-зелёном платье. Но едва ли юбка была легче, чем та, что её носила. Шатенка стремительно и одновременно плавно передвигалась в пространстве, почти в танце, и время от времени кружилась. До него дошло. В глазах потемнело от вспышки радости, прокатившейся жаром по всему телу. Впервые за сотню лет. Он напрягся всем существом, чтобы не свалиться с барного стула. Он знал её. Видел по ящику в прошлую среду, как она держалась позади своего деда на каком-то торжественном мероприятии. Она — Рей Палпатин, бесценное сокровище Шива Палпатина, человека, пытавшегося отнять у него жизнь и сделавшего его по итогу никем. Единственная наследница корпорации. Плоть и кровь императора криминального мира, известного как Сидиус, и — о боже — ему, Молу, решать, сколько ударов сердца у неё осталось с этой минуты. Признаться в том, что последовало дальше, означало расписаться в собственном непрофессионализме, поскольку воспоминания достаточно отрывочны. Недостающие фрагменты единой картины мелькали перед внутренним взором размытыми пятнами. По крайней мере, с того момента, как Рей оказалась танцующей на барной стойке безо всякого стеснения. По всей видимости, он за несколько лет накопил попросту божественную удачу. Подружки нашли себе приятную компанию и сидели слишком далеко, чтобы следить за ней. Рей — слишком беззаботна, прям-таки магнит для неприятностей. Конечно, ей заинтересовался какой-то мудак. Конечно, ему невдомёк, что Рей интереснее изгибаться под музыку, отрешаясь от мира, нежели заводить себе дружков вроде него. Мол не был рыцарем в сверкающих доспехах. Всего лишь хищником — и он первый увидел её. Он помнил, как отвадил проклятого извращенца и помог слезть. Как убеждал, что с таким количеством выпитого она обязана уже отлёживаться дома, и что ему не трудно подвезти её. Что приключилось потом, являет собой густой туман в его голове. Автомобиль, Палпатин, взвинченный Мол. Произошёл коллапс. Снова. Как много-много лет назад. В любом случае, глаза он открыл уже тогда, когда солнце без каких-либо препятствий проникло в комнату. Кто отдёрнул занавеску? Она не для красоты висела. А это ещё за адский грохот только что сотряс стены? Мол бесшумно отправился на звуки побоища на своей кухне, морально готовый к чему угодно. Но, разумеется, не к тому, что предстало перед ним. Не к танцующей Рей Палпатин под ворчание в своих наушниках. Похоже, Three Days Grace. Возле её ног вертелся чёрный доберман, выпрашивая угощения, как какой-нибудь карликовый пинчер. Она любит рок и наладила контакт с его собакой, которую соседи без суда и следствия окрестили монстром, подумаешь, соседскую Мурку оставила без хвоста. Каких ещё чудовищ собиралась приструнить Рей, пробыв у него в доме не больше пяти часов? Кеноби-таки обрёл совесть — Кеноби в честь одного скандального соседа, которому при встрече Мол то и дело пытался расквасить лицо, а потом они обнаруживали себя за задушевной беседой на этой самой кухне, но пса переименовывать он наотрез отказался, — и заметил хозяина. Рей вынула наушники и повернулась к нему. В ореоле солнечного света, возможно, преумноженного собственным сиянием. Грёбанный ангел. С ума сойти. Ебануться. Она что, только что сказала, что покидала его квартиру, спустившись в магазин за яйцами и беконом, пока он, как полный олень, спал без задних ног на диване? Она ускользнула от него — его единственный шанс на отмщение за столько лет, и вернулась, чтобы прокрасться на кухню и приготовить ему завтрак? Ебануться, Рей. — Спасибо, что спас, — прощебетала она, отходя от стола, словно боялась, что он заминирован. Это «чудо» вообще умеет готовить? Стойте. Спас, так она сказала? Нет, для неё всё лишь начиналось. Он её, нахрен, убьёт. Прям сейчас, коль будет его воля. Да-да… М, а ничего. Или он просто проголодался, представляя во всей красе, что сделает с отродьем Палпатина. Ненависть жрёт калории, поэтому он слегка худощав, но в хорошей физической форме. Что делать? Нет-нет. Что предпринять в первую очередь? Может, сослаться на нужду и по-быстрому смотаться до профессиональной «аптечки» за хлороформом и бинтом… Почему ты, блять, смотришь так. Что с тобой вообще такое, хренова Рей? Ты меня едва знаешь, почему в твоих глазах столько всего, что и за годы брака из человека не вытрясешь. Всегда ли в его доме было так много света. А было ли в нём тепло до того, как она переступила порог. Каким образом одно человеческое существо, не способное похвастаться размерами, способно обеспечить теплом большую полупустую квартиру, где он обитал, словно ящерица в террариуме? Он возненавидел её в этот миг даже больше, чем Шива. Куда больше, чем свою жалкую жизнь. Потому что её было абсолютно не за что ненавидеть. Она не первая женщина в его логове. Женский пол в большинстве своём — жуткие фетишистки. Они сводят ноги едва на горизонте появится загадочный мрачный мужчина, в теории способный вдолбить их податливые тела в матрас до искр из глаз, но инквизиторский суд — не то, что интересовало Мола. Они давали друг другу то, в чём каждый нуждался. Он взрослый мужчина, и у него хватало здравого смысла искать случайные знакомства с целью снять напряжение. Но, обычно, женщины покупались на его силу, жёсткость в обращении и притягательность негодяя, а её заставила остаться его истерика. Мол по кусочкам восстанавливал события минувшей ночи и содрогался. Видел почти наяву, как он утратил всякий контроль над собой и беспомощно вжимался лицом в её обнажённое колено, пока дрожь била и била по нему. И, кажется, рыдал, как ребёнок. Ещё раньше — она упрашивает его собраться и назвать номер квартиры, почти тащит на себе и рассказывает какие-то анекдоты, от её тела исходит убаюкивающий жар. Бархатный голос сродни колыбельной. Вот как он отключился на диване. — Ой. Кажется, мне пора. Ещё раз спасибо за всё. Мол в спешке соскочил со своего места — стул едва удержался на ножках, издав испуганный скрип. Грохот бы, очевидно, напугал девчонку. Он поблагодарил всех кого мог, что этого не случилось, хватая её, ускользающую, за запястье. Жалко. Жалко. Он — жалкий. Рей не испугалась, но замерла в ожидании с распахнутыми в удивлении глазами. Внимательные. Тёплый шоколад, густой и идеально сладкий. Мол знал, что на её миловидном лице именно удивление, ведь язык страха что-то вроде его родного. Он умел наводить страх так же хорошо, как ощущать его, как бы ни прятали. — Мне всё же вызвать для вас врача? — вероятно, она действительно беспокоилась, но и смеялась тоже. — Мы встретимся… ещё раз? «И тогда я не струшу, я оглушу тебя камнем, дотащу до машины и швырну в багажник, потому что ты — Палпатин». Она улыбнулась так, что хватка его пальцев ослабла. — На самом деле, я оставила вам свой номер на салфетке, чтобы вы нашли его после моего ухода. — Я бы мог и выбросить её даже не взглянув. — Могли. — И что ж? — Значит, не судьба. — Вот так? Значит, вы — верите в судьбу и полагаетесь на неё? А что, если она настроена к вам. М. Враждебно, — последнее слово он выделил, понизив голос. Он даже не заметил, как собственные пальцы монотонно гладят мягкую кожу девушки. Жест, который кричит во всю мочь, что он не причинит ей вреда. — Так же гораздо веселее, не находите? Лёгкая. Весёлая. Смелая. Как три последних гвоздя в крышку его хлипенького дешёвого гроба. Она повернулась, чтобы уйти. Он убьёт её.