Порою после боя

Порою после боя агрессия долго не утихала в Атосе - она требовала выхода, и он пил, и глушил ее, но вино плохо справлялось с этой задачей. Когда, после боя и после вина, они оставались наедине, Атос настигал его, припирал к стене и целовал всегда страстно, крепко вжимаясь в его рот, словно пытаясь поглотить его полностью, растворить свою агрессию в этих ненормальных, неистовых поцелуях, от которых потом иногда болела челюсть. Арамис никогда не сопротивлялся, подчиняясь его желаниям, послушно подставлял губы и шею, позволяя себя целовать, выгибался, помогая его исступленным рукам исследовать его тело. Атос был ниже его, и гораздо удобнее было бы целоваться сидя или лёжа, но Атос был собственником, и ему нравилось лишать его путей отхода, чувствовать его в своей единоличной власти, и он сильно сжимал Арамиса в руках, до боли впиваясь пальцами в его нежную кожу. Мягкость и покорность Арамиса усмиряли ярость Атоса, и постепенно его ласки становились нежнее, руки обнимали бережнее, а синие глаза заискивающе извинялись за ту боль, что он причинил. Тогда он брал обеими ладонями лицо Арамиса, и целовал его медленно и трепетно; наклоняя его лицо, ласково целовал в глаза. Только потом осторожно брал его за руку и вел к кровати... Утром в коридоре Арамис рассматривал в зеркало яркие синяки, которые оставили сильные пальцы Атоса на его коже. Он никогда не жаловался и никогда не упрекал его, но надевал сорочку и скрывал под одеждой следы его ярости. Конечно, он знал, что Атос обнаружит эти синяки в следующий же их раз вдвоем, что он будет просить у Арамиса прощения, и стыдиться своей страсти, но, к тому времени, возможно, эти синяки станут бледнее - и, пожелтевшие, они подскажут ему "Уже не больно, все прощено", и это немного смягчит его муки совести... И Арамис рассчитывал на это, когда ослаблял вышитый ремень своего нарядного камзола, чтобы тот меньше задевал его ребра.