fights night

      Ламберт вытер лицо от крови, а потом выбросил перчатки и надел новые. Наверное, по Фрейду его страсть к перчаткам что-то значит, но ведь Ламберт мафиози, а не психотерапевт, так что не то чтобы его на самом деле все это волновало.       В конце концов, ему просто не хочется вычищать кровь из-под ногтей.       Вообще-то ему и на кровь под ногтями насрать. На нее Лютик жалуется и говорит, чтобы он не смел его такими руками трогать.       Ламберт его понимает.       Будь у него, у Ламберта, такая белая гладкая кожа, он бы тоже не хотел, чтобы ее трогали грязными руками. Он бы вообще до себя допускал только омег с такой же чистой кожей, но Лютик, вроде, к омегам дышит ровно, да и к альфам в принципе тоже, но Ламберт — невольное исключение.       Ламберт считал, что ему просто повезло.       — Ну что, Ламбарджини де Костоломмо, по пиву и по домам?       Геральт усмехнулся, потянув руки, отпихнув ногой лопату. Иногда в ход идет все, что вообще возможно взять под руку. Вообще, когда ты занимаешься убийствами, невольно поражаешься: надо же, этот мир, он же идеально создан для убийств.       Столько вещей, которыми можно ударить по голове. Вскрыть глотку.       Садовый набор превращается в пыточное устройство.       Вау, — подумал Ламберт, — так они все говорили правду, когда говорили, что наша жизнь это всего лишь отражение нашего сознания.       Ламберт посмотрел на комнату, заляпанную кровью.       Да, пожалуй, его сознанию требуется хорошая уборка.       — Хватит так меня называть, иначе я тебе черенок от лопаты в жопу засуну.       — Ну я же любя, — Геральт ласково закатил глаза к потолку и, находя запылившееся зеркало, рассмотрел в нем себя на наличие крови на лице. — И я не виноват, что ты костолом. Что любишь грубое воздействие.       — Грубо и быстро, кажется, твоя методика. По словам Йен.       Геральт рассмеялся. Его смех — громкий и искренний. Он у него все равно такой после любого дельца. Грязного или не очень, он всегда одинаковый.       У Ламберта одно время каждый раз была похожая реакция. Он ощущал себя счастливым, в крови бурлил адреналин, и ему казалась, что он мог бы поучаствовать в Олимпиаде, если бы только было не три ночи и если бы сейчас вообще проходила Олимпиада.       Но потом появился Лютик. И появились дела поважнее и по-интереснее, нежели убийства и битье лопатой по голове.       Да, твоя жизнь становится по-настоящему насыщенной, когда появляется кто-то вроде Лютика.       Только в такие моменты понимаешь — удивительно, кажется, до этого я даже и не жил по-настоящему.       — Нет, не по пиву. Дела.       — Знаю я твои дела. Делишки с голубыми глазами и блядоватой улыбкой.       — Геральт, язык, — Ламберт бросил на него быстрый, острый взгляд. — Второй раз просить не буду.       Геральт понимающе кивнул, поднимая руки в жесте принятия поражения.       Ламберт кивнул. На самом деле Геральт сделал Лютику комплимент.       Еще полчаса они разбираются с трупом. Геральт ему говорит: «слушай, ты так изменился». Говорит: «ты так много молчишь, что, кажется, когда-нибудь я перепутаю тебя с трупом и скормлю свиньям».       Он, Геральт, он имеет ввиду: «послушай, Лютик никак на тебя не влияет?».       В смысле, никто все еще не доверяет Лютику. Ламберта два месяца мариновали и вели долгие беседы, о том, что он, возможно, просто придурок и ничего не понимает. Сначала Ламберт слушал, потом сомневался, а через месяц Лютик медленно развел пред ним свои ноги, Ламберт увидел рай и послал всех нахер.       Он позвал их всех в бар, оплатил счет, а потом пошутил, что добавил им в выпивку яд, сказал, мол, да, знаете, ребята, вы правы.       Он сказал: «да, знаете, Лютик, он же хочет вас всех угробить. Знаете, он использовал меня, чтобы вас убить».       Ламберт сказал: «ну и как вам вкус вашей правоты? Отдает яблоками? Да, это от яда. У него яблочный вкус».       Ламберт смотрел на их безумные лица долгую минуту, а потом истерически рассмеялся и попросил официанта повторить.       Он закурил сигару и сказал:       — Все нормально, я пошутил. Чтобы вы отъебались. Если Лютику что-то от меня и нужно, то уж точно не ваши задницы.       На него тогда смертельно обиделись на целых полчаса, и Койон даже сказал что-то вроде: «отлично, теперь мы знаем, что Ламберт кончает собственным мозгом».       Ламберт даже подумал о том, что, наверное, это странно. Он просто потрахался, Лютик просто помурлыкал ему на ухо, и вот, Ламберту уже все равно.       Но не то чтобы Ламберта это по-настоящему беспокоило.       Он выбрал Лютика по многим причинам.       Его ноги — одна из них.       В любом случае, Геральта он успешно игнорировал. Он снова поменял перчатки, выкинул старые и, наконец, они вышли на улицу. Перекурили, посмотрели на время, понудели о тяжелой ночной жизни и, наконец, разошлись.       Ламберт все чаще думал, как бы легко было быть кем угодно, кроме костолома в мафиозной паутине.       Наше сознание — это то, как мы видим мир.       Ламберт медленно моргнул. Посмотрел на улицу. Одна сторона тротуара — правая нога Лютика, другая — левая. А между ними вход в рай.       Ламберт хмыкнул.       Он открыл дверь и, шумно ее захлопнув, сел в свой роскошный по этим временам БМВ шестой серии.       И посмотрел через плечо.       Лютик улыбнулся ему, сверкая своими голубыми бриллиантами на своем роскошном лице.       Он весь будто дорогая бижутерия.       Его глаза выглядывают из меха, которым он укрыт.       Он лежал на заднем сиденье, укутанный в белые меха, сверкая своими длинными голыми ногами, не считая тонкой ткани чулков на них. И выглядел, как дорогое украшение.       Но Геральт бы определенно сказал, что выглядел он как обычная дорогая блядь.       — Привет, — Ламберт глупо улыбнулся Лютику. Лютик лукаво улыбнулся ему в ответ и, ловко присев, аккуратно залез на переднее сиденье. Меха упали на его бедра, открывая для Ламберта его белые, едва округлые плечи, острые ключицы и узкую грудь.       Ламберт жадно его оглядел, и, когда снова посмотрел в его глаза, удивился, как кровожадная похоть сменилась диким, страстным желанием и нуждой.       Но он лишь смотрел на него. Ламберт пообещал себе, что никогда не будет делать первый шаг рядом с Лютиком, но всегда будет отвечать — безудержно и горячо, так, как он мог только с Лютиком.       Он был уверен: Лютик это все чувствовал, поэтому не обижался и не требовал инициативы.       — Привет, — улыбнулся ему Лютик. Одной из тех улыбок, которых удостаивался только Ламберт.       Та самая улыбка, которая делала из бляди любящего партнера.       Геральт ее никогда не увидит и по этой же причине всегда будет считать, что Лютик — блядь, а Ламберт — придурок.       Но он хотя бы не мешал.       — Я был уверен, что тебя не было в моей машине, когда я уходил.       — Меня привел Эскель, — мягко, но сладко сказал Лютик, смотря на него из-под ресниц.       Ламберт знал о какой-то синестезии.       О том, что есть люди, различающие вкус и цвет у звука. У явлений.       Ламберт считал это бредом и что людям просто хочется внимания.       Но вкус голоса Лютика — соленая карамель. Ламберту хотелось слушать его не переставая.       Он вскинул бровь, снова пристально его оглядев, будто на наличие каких-то следов. Лютик лукаво ему улыбнулся.       — Мне начинать ревновать?       — Можешь, — хмыкнул Лютик. — Мне очень интересно, как ты ведешь себя во время ревности.       — Достаточно жестоко и кровожадно.       Лютик улыбнулся шире и чуть поерзал на кресле. Ламберту оставалось надеться, что на Лютике есть нижнее белье.       Он любил и Лютика, и секс с ним, и то, каким неприлично-мокрым он был, но, Боже, Ламберт каждый раз все проклинает, когда оттирает кресла от его смазки.              — Да? — Лютик склонил голову к плечу. — Тогда тем более интересно. Сначала ты убьешь несостоявшегося ухажера, а затем покажешь мне, насколько ты хороший любовник и что я не имею права ни на кого тебя менять?       Ламберт усмехнулся, качнув головой.       На самом деле, нет, он не ревновал Лютика. Просто не мог. Он знал, что Лютик допускает к себе так только его.       В таком смысле.       И к телу, и к душе. Только Ламберту позволено трогать его и гладить — часами. Проводить пальцами по плоскому животу, целовать его шею и плечи.       Ламберт хмыкнул, и Лютик плавно положил свою ладонь на его колено.              — И все-таки? Откуда Эскель тебя вынес в таком вызывающем виде?       — На мне были штаны и рубашка, — возмутился Лютик. Ламберт ласково взял его руку в свою.       Лютик посмотрел на это и сказал:       — Сними перчатки.       Ламберт послушался, Лютик кивнул и, сжав руку Ламберта в ответ, продолжил:       — А вот это вот.       Он мягко оттянул подвязки для чулков, и та шлепнулась о его ляжку.       — Это должен был быть сюрприз для тебя.       — Сюрприз, которым ты мне буквально в лицо тыкнул.       Лютик невольно фыркнул, погладив кружевную каемку чулков.       — И что, они меньше тебе стали нравиться?       — Разумеется нет.       Лютик довольно улыбнулся. Ламберт мягко погладил его по белым костяшкам и, поднеся его руку к своему лицу, чмокнул в тыльную сторону ладони и потерся о нее щетинистой щекой.       Лютик игриво закусил губу и, поерзав, залез к нему на колени, оттянув подтяжки для брюк.       Он обнял его за шею одной рукой и, поглаживая другой по щеке, продолжил:       — У меня было небольшое дельце, я думал быстренько свалить, но урод оказался слишком настойчивым.       Ламберт кивнул, все понял. Он сказал на тяжелом выдохе:       — Очень жаль, что это был Эскель, а не я.       — Эскель просто увел меня и одолжил этот чудный мех, — он погладил белый мех на его коленях. — Вроде, это был подарок его девушке. Вроде. Трисс… Ох, как она меня не любит, — он закатил глаза, притворно тяжело выдохнув, продолжая поглаживать Ламберта по щеке.       — А урод?       — Жив и здоров, — хмыкнул Лютик. — Ты ведь знаешь, Эскель это здоровенный добряк. Он только выглядит грозным. А ты, — он чмокнул его в кончик носа. — Ты из них самый мелкий и самый опасный. Потому что вообще без тормоза.       Ламберт мягко поцеловал его в голое плечо и прошептал:       — Ты мой тормоз.       Лютик склонил голову к плечу, кивнув. Он прижался к нему теснее, а потом посмотрел в глаза. Ламберт выжидающе вскинул бровь, и Лютик едва не прошептал:       — Эндрю Харб. Риджерт-Стрит, двадцать восемь, тридцатая квартира.       Ламберт усмехнулся.       — Ты все уже узнал?       — Конечно. Я знаю, ты очень хорошо думаешь в бою, но такие вещи тебя утомляют, — Лютик ласково погладил его по затылку.       Ламберт усмехнулся и кивнул.       Конечно же этот урод обо всем пожалеет. Но это потом. Это все потом.       — К тебе или ко мне?       Лютик виновато улыбнулся.       — К тебе.       Ламберт кивнул. У Лютика он бывал всего пару раз, но они никогда не оставались там на ночь. Кажется, Лютик чего-то боялся или прятался. Некоторые вещи Ламберт просто не спрашивал. Знал, что пока стоило помолчать. Но это лишь пока, просто Лютику нужно было время, чтобы открыться.       Из-за того, что никто ему не верил и во всем подозревали, он сам стал никому не верить и всех подозревать.       Но Ламберт ему верил. Доверялся полностью и безоговорочно, без оглядки ни на что.       В их мире доверие было более трепетной и интимной вещью, нежели любовь.       Ламберт пока мог лишь только соглашаться. В конце концов он любил, когда Лютик ходил по его берлоге.       Берлоге дважды разведенного человека, который не успевал убирать за собой книги и газеты. Пистолеты и кучи перчаток.       Ламберту нравилось смотреть на Лютика.       Ламберту нравился Лютик.       Он погладил его по спине, спустился ниже.              — Надо же, ты даже в белье.       Лютик улыбнулся и убрал со своих бедер мех, накинув его на плечи. Ламберт посмотрел на его нижнее белье — стринги.       — Надето только для того, чтобы ты их снял. Зубами.       Ламберт кинул в его сторону жадный взгляд и кивнул ему на кресло. Лютик, с тяжелым выдохом, вынужден был слезть с его колен, завернувшись в мех и посмотрев на Ламберта. Ламберт завел машину. Лютик включил музыку и закинул свои длинные стройные ноги в чулках на приборную панель. Мягко погладил себя от колена к бедру и откинулся на кресло.       — Геральт все еще не любит меня?       — Подозревает, — ограничился Ламберт.       Лютик усмехнулся и кивнул, прикрыв глаза. В остальное время они слушали музыку, и Лютик что-то изредка мурлыкал между оглаживанием своих ног и кражи из Ламбертовой сигаретницы сигар. Лютик почти не курил, да и не умел этого делать, но как-то Ламберт сказал, что ему идет сигара. И Лютик периодически пытался курить, хотя на деле он просто портил его сигары ради того, чтобы красиво пару раз подымить.       Ламберт не злился. Он все равно им любовался.       Когда они приехали, Ламберт припарковался, выключил проигрыватель и, выйдя из машины, открыл Лютику дверь, а после аккуратно взял его на руки. Лютик мурлыкнул и прижался лицом к его шее, шумно выдыхая. Ламберт закрыл дверь ногой и пошел в квартиру. В подъезде консъерж проводил их крайне злым, недовольным взглядом.       Лютика даже тут не любили, провожая его с презрением.       Кто-то не любил его за род деятельности.       Кто-то за его ум.       Кто-то за характер.       А кто-то за его невероятную красоту.       Ламберт прижал Лютика к себе ближе, поднимаясь на свой этаж.       Ламберту это все неважно. Его самого никто никогда не любил.       Так что Лютика за это он не судит.       Главное, что его обожает и любит Ламберт. Он его в обиду не даст, и от скверных взглядов спрячет.       Ламберт вошел в свою квартиру и огляделся. Включил мягкий теплый желтый свет, чтоб не убиться по дороге и, наконец, уложил Лютика на кровать.       Лютик растянулся на ней, а после плавно убрал со своего тела мех и поерзал. Улыбнулся Ламберту, посмотрев из-под ресниц и красиво выгнулся.       Он знал свое тело, любил и хотел его показать.       Ламберт ослабил свой галстук, расстегнул пару пуговиц и склонился над Лютиком, жадно целуя.       Ламберт любил его целовать и гладить. Любил подолгу ласкать — целовать и вылизывать, мягко покусывать, гладить и шлепать. И никого он так долго не ласкал меж ног, слизывая сладковатую смазку.       В конце концов Лютик, не выдержав муки, отстранил от себя Ламберта и посмотрел в его глаза. Тяжело дыша, одним своим взглядом прося о большем. Ламберт облизал губы, вытер рот от смазки и подобрался к нему ближе. Лютик жадно стащил с него рубашку, отцепил подтяжки и расстегнул ремень. А после толкнул Ламберта на кровать и уселся на его бедра.       Ламберт зарычал и выпрямился, обнимая Лютика и прижимая к себе, целуя.       Он плавно вошел в него, и Лютик, крепко его обняв, шумно выдохнул в его рот. Его бедра задрожали, и Ламберт смял их в своих ладонях, а после шлепнул по ягодицам.       Лютик застонал. В стену постучались.              Ламберт уткнулся лицом в его шею и начал толкаться. Лютик застонал еще громче.       ...а кто-то не любил Лютика за то, каким громким он был в постели.       Ламберт же его за это, безусловно, обожал.       Обожал он и то, как он дрожал во время оргазма всем телом, как потом безвольно к нему прижимался.       Едва отойдя от оргазма Лютик убрал волосы со своего лба и посмотрел Ламберту в глаза, лихорадочно улыбаясь.       Его щеки были красные, лоб — мокрый, а глаза блестели.       Ламберт аккуратно уложил его на кровать и лег рядом, поцеловав в голое плечо.       Лютик посмотрел ему в глаза и поцеловал в подбородок, прижавшись к нему теснее.       Всю ночь, после душа, Ламберт обнимал Лютика, гладил его и смотрел на его спящее лицо.       С Лютиком в такие моменты было сложно. Очень.       Лютик даже подумать не мог, что самым проблемным для Ламберта он был только в такие моменты.       А причина была в том, что Ламберт никогда не знал, останется он или уйдет, и если уйдет, то Ламберту хотелось вдоволь налюбоваться им ночью. Трогать его и обнимать, прижимая к себе и слушая его дыхание.       Но, на самом деле, это всегда был обман. Ему все равно было мало.       Ламберт проснулся из-за солнца. Он снова не занавесил шторы. В принципе, он не делал это из-за того, что ему нравилось смотреть в окно ночью. Будто из далека смотришь на жизнь. Будто весь день она от тебя бегала, а в такие моменты думала, что ты спишь, и вот… обнажалась.       Он услышал шорох и, оперевшись на локоть, потер глаза. Посмотрел в сторону и улыбнулся, завидев Лютика.       Он стоял к нему спиной, в его рубашке, которая прикрывала его бедра, и что-то рассматривал на его письменном столе.       Ламберт много писал — чаще это были отчеты и письма по работе, но так же и собственные заметки. Чаще — о Лютике.       Еще он иногда рисовал. Какие-то простые зарисовки, как часто бывало — одной линией. И тоже — Лютика.       Лютик что-то смотрел на столе — Ламберт заметил свою записную книжку. Лютик, на удивление, никогда не рылся в его бумагах по работе. Он смотрел его записные книжки и альбомы, будто не замечал лежащие к нему лицевой стороной отчеты, теории, адреса и задания.       Наверное именно поэтому Ламберт доверял Лютику.       Лютик никогда не сделает ему больно.       — Лютик, — позвал его Ламберт.       Лютик вздрогнул и посмотрел на него. Затем улыбнулся и, отложив записную книжку, быстро прошел к нему и упал в его объятья, улыбаясь. Ламберт обнял его, прижал к себе, погладив по худой спине и глубоко вдохнув запах его волос. Они пахли его шампунем.       — Тебе сегодня никуда не надо? — искренне удивился Ламберт, когда Лютик посмотрел ему в глаза.       Лютик хмыкнул, скатился с него и лег под бок, положив голову на его грудь, свернувшись в комочек.       — Надо. Но я не хочу. Я устал. Можно я сегодня не буду из твоей квартиры уходить? — Лютик посмотрел ему в глаза снизу вверх.       Ламберт пораженно моргнул. Будто бы хоть раз он его выгонял, будто бы Лютик не знал, что и он, и его квартира всегда готовы стать для него домом.       — Конечно. И завтра можешь не уходить. И послезавтра.              Лютик широко улыбнулся и поцеловал его в плечо, выдохнув и прикрыв глаза.       — Сегодня утром я думал о многих вещах… — признался Лютик. — Я проснулся в твоих объятьях, и все здесь пахло тобой, и было твоим. И я — в том числе. И этот момент был таким прекрасным. И внезапно я понял, что никуда не хочу идти, ничего не хочу делать. Хочу быть с тобой. Жить в твоем доме, говорить и слушать хорошую музыку. Петь в ресторанах — два на два. И не бояться. Больше никогда ничего не бояться, — он тяжело выдохнул и прижался к нему ближе. — Ламберт, я не хочу, чтобы ты куда-то уходил.       — Я никуда и не уйду.       — Ты не понимаешь, — тяжело выдохнул Лютик. — Никогда.       Ламберт поджал губы и понимающе кивнул. Он убрал волосы с его лба и поцеловал.       Лютик посмотрел ему в глаза.       — Давай уедем? — спросил он резко, но отчаянно, и Ламберт понял: он хотел это сказать уже очень давно.       Конечно. Любой бы на месте Лютика хотел бы уехать.       Уехать из места, где он уже не верит и сам себе.       Ламберт хотел спросить: «но куда?».       Но что-то внутри ответило вместо него:       — Давай.       Лютик пораженно моргнул, посмотрев на него, как на Бога, и крепко поцеловал.       Да, уехать.       Неважно куда.       Было бы с кем.       Ламберт прижал Лютика к себе теснее.