Напитки покрепче

☕☕☕

Тихон трёт виски от отчаяния, пытаясь унять головную боль. День был и так пиздень, а припёршийся неведомо откуда Серёжа — совсем на бровях — лучше его не делает, вопреки самым искренним Серёжиным убеждениям. Хотя что значит — неведомо откуда? Очень даже ведомо. — Серёженька. — Голос у Тихона бережный, таким с мамами разговаривают или с котятами, которых топить в ведре собираются. — Тебе уже двадцать три годика. Ты же должен понимать, что бухать в баре, чтобы склеить его владельца, — это максимально нездоровая хуйня? В конце фразы Тихон даже не переходит на визг, так, хрипит немного, но у него была реально тяжёлая неделя, и до конца смены ещё минимум час. Надо отдать должное Димычу — Серёжины адвансы принимать он не собирался, но и коктейли разбавлять не стал. Серёжа был качественно в говно. — За тобой приедут? Или мне такси вызывать? — Пр’дут, — честно пообещал несчастный алкоголик и прижался горящей щекой к заботливо протёртой Шагиным стойке. Забота о чистоте доверенных ему поверхностей, собственно, была последним жестом, на который соблаговолил пойти Антон Шагин, прежде чем послал Тихона нахуй и улепетал на «чудесное Бали» (село Каменское где-то под Феодосией) со своим мужиком. Мол, долг и работа превыше всего, но «я в отпуске три года не был, Тиша», «у мужика всамделишная яхта, Тиша», «мне эта корона с её масками уже вот где, Тиша». Тихон пожелал ему триппера, после чего отпустил с лёгким сердцем и встал за стойку кофейни самостоятельно. Это было в понедельник. До этого Тихон на правах владельца кофейни «Огонь» (с немудрёным лозунгом «Кофейня «Огонь» — огонь!») худо-бедно справлялся с кассовыми аппаратами, охраной, уважаемыми людьми из санэпидемстанции и прочими ипэ-хуепэ. Но сегодня на дворе была уже суббота, и он успел познать все радости ремонта кофейной тачки, когда ты вот просто гайку откручивал, а вместо этого перебил шлейф — а это, между прочим, 5к сразу. Вместо того чтобы покаяться и вернуться (желательно на коленях, но уже к среде Тихон был готов принять его в свои объятия и так), Шагин прислал фотку с борта той самой всамделишной яхты и скан справки из венерологического диспансера на имя Матвеева Максима Александровича. Возвращаться раньше срока он явно не намеревался. За Серёжей приезжают почти к закрытию: последние клиенты разбегаются, распуганные тихим посапыванием, когда откровенно его игнорирующему Тихону остаётся только посудомойку на утро разгрузить и кофемашину выключить. Она, сука, выключалась ещё сложнее, чем касса, и Тихон за последнюю неделю научился ждать ровно одиннадцати, чтобы не напороться на жаждущих финальной дозы кофеина. Первое, на что Тихон обращает внимание, — парень совсем крохотный. Ну, все крохотные по сравнению с ним, но этот какой-то особенно тонкий и... изящный, что ли. Как статуя — Тихон бы поставил такую себе на стол и целыми днями любовался. Парень аристократично смахивает с плеч пижонское летнее пальто и, перекидывая его через локоток, устремляется прямиком к видящему уже третий сон (первые два про Диму, третий — про роботов-убийц) Серёже. — Ну ты и уёбище, — шипит он сквозь зубы. И хватает того за шкирку. Сил сдёрнуть пьяно барахтающегося Серёжу со стула у него ещё хватает, но вот эффектно отволочь его тело к выходу из кофейни — уже нет. Серёжа растягивается во весь свой немаленький рост на чёрно-белом кафельном полу и улыбается гоблинской улыбкой. — Привет, Ванечка! «Ванечка» сердито фыркает, смахивая чёлку со лба, и наконец-то поднимает глаза на Тихона. Враждебности в этом взгляде больше, чем Тихон привык видеть в предметах интерьера, украшающих его жилище (хотя он давно подозревает стоящий рядом с кроватью стул в тайном презрении к нему за то, что хозяин всё чаще по вечерам игнорирует существование шкафа), но Тихон всё равно хочет забрать «Ванечку» себе. Хотя бы до утра. — Это ты его так? — спрашивает Тихона это ожившее произведение искусства из глубин его сексуальных фантазий и легонько пинает Серёжу мыском стоптанного конверса. Грозно так спрашивает: у Тихона неиронично сжимается где-то пониже спины. — Побойся бога, Иван! — Он поднимает ладони в защитном жесте, будто Ваня его грабить пришёл, а не спасать от подвыпившего клиента. — В этой кофейне даже лицензии на алкоголь нет. Благодари его большую и чистую любовь через дорогу. Ваня послушно оглядывается через плечо и сквозь большую витрину кофейни видит мигающий радостными огоньками бар «Волчок» (от Волковской пивоварни — название не такое зажигательное, как «Огонь», зато с классным спонсором). Непонимающе переводит взгляд обратно на так и лежащего в его ногах Серёжу, а потом снова на Тихона. Тихон умиляется и бросается на помощь. — Наш добрый друг Серёжа втрескался в Димыча из бара напротив и попытался его перепить, чтобы тот пошёл с ним на свидание. Ванин осуждающий взгляд ранит Тихона прямо в сердце, как бы заявляя: «Кто сейчас говорит "втрескался"?» Попытки пристыдить Серёжу («Что за нездоровая хуйня, Серёж?») оказываются не столь эффективны, и он снова берёт того за руку, чтобы поднять с пола. Серёжа не сопротивляется, но и особой помощи не оказывает, так что у Тихона вновь появляется отличный шанс выслужиться: — Давай я помогу, мне только закрыть всё здесь нужно. Подождёшь меня пятнадцать минут? Ваня как может аккуратно прислоняет спящего Серёжу спиной к стойке и садится на высокий барный стул. — А кофе можно? Тихон великодушен: — Валяй! — Мне эспрессо-тоник на Кении, пожалуйста, — заказывает этот великолепный представитель семейства хипстеров и бездушно утыкается в телефон. — Поберёг бы сердце, Иванушка, — сердобольно прижимает руки к груди Тихон. — Тихон готовит лучшую какавушку с маршмеллоу на районе. Давай принесу? Ваня отрывается от телефона и, кажется, даже через стойку перегибается, чтобы оглядеть Тихона с ног до головы: растоптанные полудомашние тапки, растянутые на коленях цветочные штанцы и майка, которая утром ещё была чистой. Фартук Тихон уже успел снять, поэтому пятна подозрительного происхождения не могут сильно изгваздать его репутацию, но вот грязная от молочной пенки тряпка, которой он за секунду до Ваниного прихода протирал тачку, так и покоится на его плече. Останавливается Ванин взгляд на шикарной кудрявой гриве — гордости Тихоновой мамы и его парикмахера. Ваня впервые за всё время их знакомства улыбается, его улыбка слабенькая и какая-то рахитичная, но Тихон светится от удовольствия в ответ и даже забывает прибавить «в постель» к концу своего щедрого предложения. — Мне эспрессо-тоник на Кении, пожалуйста, — повторяет Ваня, но Тихон уже знает, что тот умеет улыбаться, так что его не проведёшь. — С тебя триста рублей. — Офигеть у вас тут цены, — бормочет тот под нос в ответ, но послушно протягивает карту. Тихон щедро сыпет льда в стакан и жамкает кнопку на кофемашине. Тачку придётся снова чистить, но сердце его всё равно поёт от любви. — Офигеть у нас тут аренда, — делится наболевшим он. — Никогда не покупай в кредит кофейню, которая едва-едва выходит в ноль, не говоря уже о прибыли. — Чем думал ваш хозяин? — аж присвистывает Ваня. Тихон честно пытается вспомнить. Чтобы повторить все те бредни начала десятых про малый бизнес в России и новые времена, которые наступят вот-вот, достаточно только поверить и подождать, ему нужно выпить не меньше, чем поглощает сейчас в рамках борьбы за великую любовь Серёжина печень. Так что вместо информативного ответа он просто пожимает плечами, протягивает Ване его стакан холодной смерти от инсульта в сорок и возвращается к уборке станции. — Погоди, так это твоя кофейня? — информация наконец-то доходит, и Ваня смотрит на кофейню и на Тихона, будто видит их впервые. — Я думал, ты просто такой хуёвый бариста. — Нет, здесь работают нормальные пацаны и девчата, ну знаешь утром, и в будни, и когда сюда на самом деле приходят люди кофе попить, а не местные пьяницы, вывалившиеся из Димкиного притона. Один из них просто в отпуск свалил, и я, как бы это... временно прикрываю амбразуру грудью. Тихон с гордостью выпячивает эту самую грудь, не оставляя надежд, что в какой-то момент Ваня его усилия всё-таки заметит и оценит. — А вот это сейчас обидно было, — с запозданием подаёт с пола голос Серёжа. То, с какой синхронностью Ваня с Тихоном показывают ему средние пальцы, греет душу. Они и сами удивляются и тут же ржут, одновременно и так громко, что аж трясутся стены. Это ли не начало отличной дружбы?

☕☕☕

Проходит неделя, и они сидят на том же месте практически в том же составе: Тихон, Ваня, бухой в хламину Серёжа и парочка студенток, накачавшихся кофеином до бровей, чтобы успеть внести последние правки в свои магистерские. Девочек скоро придётся гнать, но до закрытия полчаса, и Тихон благородно оставляет их в покое и даже дважды бесплатно приносит воды. — Докладываю: Дмитрий Чеботарёв — человек с лицом самого доброго психиатра в мире! — тем временем делится информацией о своём краше Серёжа. Ваня с Тихоном всё равно переглядываются, пытаясь понять, хорошо это или плохо, хотя сегодня Серёжа выдержал алкогольный удар гораздо лучше, чем дело обстояло на прошлой неделе. — Напомни мне никогда больше не интересоваться подробностями твоей личной жизни, — в конце концов выражает общий консенсус Ваня. Он приехал в десять, практически сразу после того, как в кофейню ввалился уже развесёлый Серёжа. Тихон как раз раздумывал, как бы выцыганить из Серёжиных добрых рук Ванин телефончик — исключительно чтобы помочь, разумеется! — как тот появился в дверях, такой же модный и идеальный, как в прошлый раз. Нет, Тихон определённо влюблён. — Если бы ты знал его столько же, сколько знаю я, понимал бы, что на самом деле он заросший и угрюмый, а глаза просто кажутся добрыми сквозь алкогольные пары. — Тихон задумчиво чешет отросшую щетину. Ваня вон гладко выбрит и, кажется, снова уложен, значит ли это, что ему нравятся такие же ухоженные мужики? — Ты хорошо его знаешь? — Жили в общаге вместе. Мы даже точки эти специально присмотрели, чтоб напротив. Типа концепция такая: бухаешь в баре, потом бахаешь кофе, чтобы прочистить голову. Фьють — и на такси домой. Он размашисто жестикулирует, иллюстрируя эти «бух, бах, фьють», когда повторяет дежурную шутку, и Ваня с блеском в глазах следит за его руками. Это внимание греет. А что до того, что с таксистами у Димы с Тихоном тоже своя договорённость, — этим двоим знать не обязательно. Ведь другого способа приманить в свои сети Серёжиного друга у Тихона пока нет. — Я так и делаю, — согласно кивает Серёжа, вызывая у Тихона безотчётное желание погладить его по голове и сказать ему, что он хороший мальчик (это будет враньё). — Твой бариста ещё не вернулся из отпуска? — сочувственно спрашивает Ваня, когда Серёжа погружается в телефон, галерея которого, кажется, забита сделанными из-под полы размытыми фотками одного знакомого им владельца бара. — Понимаете, Иоанн… как вас там по батюшке? В общем, я ему должен отпуск за три года, — машет рукой Тихон, — раньше сентября он тут не появится. Вон, фотку прислал, говнюк. На фотке полуголый Шагин практически лежит сверху своего ненаглядного Макса, а тот обнимает его за талию, жестом таким уверенным, собственническим. Они на какой-то вилле, вокруг всё оглушительно зелёное, вдалеке виднеется море с белыми треугольниками парусов, а небо такое синее-синее, что Тихону, не ходившему в отпуск те же три года, хочется немного повыть. То, что по фотографии довольно очевидно, что эти двое глубоко любят друг друга, до него доходит не сразу. Но видимо, Ваню не смущает не только бородатая возлюбленная Серёжи, но и все свободно любящие друг друга люди в принципе, потому что он лишь улыбается и возвращает телефон: — Другой бы уволил его вместо этого и нанял нового. — Уволить Антона? — Тихон шокирован, и не потому что он хороший человек и хуёвый бизнесмен. — Он не просто бариста, это он создал местное авторское меню, и дизайн весь тут придумал, и витрину расписал сам своими руками… Если бы Тихон перечислил на пальцах всё, к чему Антон приложил талант, у него пальцы бы кончились, не дойдя до его особого рецепта мокки или свёрстанного им же меню. Даже пальцы на ногах. — То есть не обычный бариста. — Человек-оркестр, — подтверждает Тихон. Он понижает голос, и его следующие слова звучат интимно, будто это секрет: — В иные месяцы я ему плачу больше, чем самому себе. — Всё ещё диву даюсь, чем ты думаешь, — звучит укоризненно, но Ваня прячет нос в своём лунго и, улыбаясь, бросает на Тихона взгляды сквозь бледные ресницы. Тихон потихоньку начинает подозревать, что с ним флиртуют. — А ты где работаешь? Вопрос какой-то тупиковый, но Тихон и правда ничего о нём не знает, кроме того, что Ваня хороший друг и умрёт от передозировки кофеина в тридцать девять. — Ванька у нас крутой маркетолог, — влезает в разговор Серёжа. — С моей работы. Только мне до него ещё о-о-о расти, скоро совсем начальником будет! Улыбка с Ваниного лица пропадает, будто в кофейню ворвались Дементоры и высосали её до дна. Разговоры про работу явно не входят в число его любимых, а может, он боится, что Тихон начнёт приставать с советами и бесплатными консультациями. Тихон помнит, как Серёжа после института хвастался, что устроился в какую-то пафосную контору, но на подробности внимания не обращал. Он чувствует, как краснеет, и от смущения чешет затылок. Смеётся, чтобы разбавить внезапно ставшую тягостной обстановку, хотя смех выходит какой-то вымученный. Смеётся над собой в очередных рваных штанах с ярким розовым принтом, своей зашарпанной кофейней и ситуацией в целом. — То есть про хуёвого бизнесмена — это была твоя профессиональная точка зрения? — Я такого не говорил, — защищается Ваня, сразу какой-то взъерошенный, и протягивает по столешнице к Тихону руку. Зовёт, мягко: — Ну Тиш. — Ой, да Ваня тебя быстро раскрутит, у него талантище. Да сюда народ толпами повалит… — Не буду. — Не надо! Они говорят почти хором — и эта слаженность снова греет душу, успокаивая боль от поразительно обидного отказа в помощи, которую Тихон даже не собирался просить. — А теперь мы квартиру снимаем пополам, вот и Ванька вынужден меня возить домой. — Живёте вместе? Как так? День стремительно превращается в вечер неприятных сюрпризов, но тут, к счастью, девочки замечают, что пора закругляться, и Тихон отвлекается, чтобы их рассчитать. — На квартиру коплю. С детства мечтал жить в красивой высотке с видом на Москва-реку. Чтобы чисто, тихо и безопасно, понимаешь? Тихон пробивает чек, радуясь, что наконец-то может закрыть кассу и начать потихоньку сворачиваться. Мечты о красивой жизни — это прекрасно. Тихон вот с детства мечтал быть самому себе хозяином. Иметь собственное дело, всё решать, ни от кого не зависеть — наоборот, чтобы у него были люди, о которых он мог бы заботиться. Реальность принесла ему регистрацию ИП, походы в ИФНС, четыре (катастрофических на самом деле) месяца локдауна за свой счёт и прочий роспотребнадзор головного мозга. Жизнь Тихона далека от спокойного и безопасного идеала, вернее, даже наоборот — каждый день в ней полон страха и стресса. Но он старается не унывать. — Но всё равно — жить в его свинарнике? Погоди, я, получается, был у вас гостях, там квартирка… ну такое. — Он и тачку себе нормальную никак не купит, — не обижается Серёжа. — Всё экономит. На самом деле они даже подходят друг другу в какой-то степени. Борющийся за собственный бизнес Тихон и вкалывающий ради мечты Ваня. И в чём-то их наивность была одинаковой. Уже не дети — по меркам общества — но, не достигнув своей мечты, неспособные почувствовать себя достаточно взрослыми и твёрдо встать на ноги. Ваня кривит тонкие губы в полуулыбке и пытается оправдаться: — На самом деле он не так плох, как может показаться. Убирается за собой. Иногда даже готовит. — Ты ешь то, что он готовит? — Тихон так возмущён, что забывает даже об охватившей его меланхолии. — Скажи мне, что вы в основном заказываете доставку. — Ну это не так катастрофично, как его вкусы в мужчинах. — На самом деле, он возвращается с работы так поздно, что способен проглотить даже пасту в моём исполнении, — делится скандальной сплетней Серёжа. Тихон содрогается. — Не думал о тебе такое, Жан, — он кладёт ладонь поверх Ваниной руки, которую тот так и не убрал, и перегибается через стойку, чтобы прижать её к своему сердцу. У Вани небольшая рука, но пальцы мягкие, ласковые, и выпускать их из рук не хочется совершенно. — В следующий раз я обязательно угощу тебя нашей выпечкой. Попрошу Лёню приготовить для тебя лично! Наконец-то Ваня тоже улыбается и руку не забирает. Вопрос про то, насколько плох вкус в мужчинах у самого Вани, так и вертится на языке, но Тихон всё-таки ссыт и переводит тему на булочки, коржики и прочие пышки, сопровождая каждый новый вид выпечки характерными хватательными движениями. Ваня с Серёжей смеются в голос, и вечер можно считать не окончательно потерянным.

☕☕☕

— А ты вот знал, что две трети работы бариста составляет мытьё всего? И я имею в виду — всего? В отсутствие прочей публики Тихон жалуется какому-то незнакомому бородатому мужику, опрометчиво выбравшему ближайший столик, чтобы в тишине и покое насладиться вечерней кружкой латте и круассаном. У мужика круглое лицо и самые печальные глаза на свете, и он качает головой сочувственно, даже не пытаясь указать на совершенно очевидный факт, что Тихон с мытьём справляется — ну так себе. На троечку. Сегодня снова суббота, а значит пришло время Серёже брать приступом Димино сердце (Тихон подозревает, что вновь безуспешно, потому что Димка, конечно, любит рыжих, но не до такой степени, чтобы поощрять малолетних долбоёбов). У них выработалось подобие режима: каждые выходные Серёжа наряжается во все лучшее, пытаясь нащупать ключик к жестокому сердцу Димы Чеботарёва. Ваня теперь приходит заранее и ждёт его уже в кофейне, в любой момент готовый спасать породистый нос друга от столкновения с жестокой реальностью (Димка ему никогда не даст) и/или деревянной стойкой кофейни. Перебравшего Серёжу отпаивают водой и кофеином в четыре руки и везут домой — поверженного, но до сих пор не утратившего надежду. Деструктивно, максималистки, очень в соответствии с нежным Серёжиным возрастом. Но Тихон хуёвый друг и местами даже рад его бесконечным провалам, потому что Ваня с каждым разом приезжает всё раньше и раньше. Залезает на высокий стул прямо у стойки, заказывает какую-нибудь крепкую кислятину, от которой его горячее сердце остановится к тридцати восьми, и развлекает Тихона разговорами. С каждым разом он становится всё дружелюбнее, что ли. Потихоньку оттаивает. А Тихон ещё больше распаляется, искромётно шутит — по возможности, не шибко тупит — по способностям. И очень-очень хочет стрельнуть Ванин телефончик. На часах уже почти одиннадцать, но Вани всё нигде не видно. Тихон старается не печалиться и срывает недовольство на декларации за второй квартал. Цифры складываются хуёво, и он, кажется, где-то проебал чек за зерно (опять). Утром звонил Ленька, обрадовавший друга, что в который раз меняет юрлицо и им будет нужен новый договор, тыры-пыры, ну ты понимаешь, Тиш. Тиша всё понимает, но вместе с тем ему хочется тихонечко повыть, а это определённо распугает и так скудное количество покупателей в этот поздний час. Они вваливаются в двери без семи минут закрытие — так делают наименее любимые Тихоном люди на этой планете, но в этот раз он испытывает такое облегчение, что забывает даже рассердиться. В ушах адреналиново шумит, и то, что пьяных сегодня в два раза больше, он замечает, только когда Серёжа дотаскивает Ваню до стойки практически на себе и сгружает на его любимое место, а сам довольно плюхается рядом. Ваня раскраснелся, его волосы слегка взъерошены, будто и не было никогда всех его привычных дневных укладок и зализанной чёлки. В этот раз он явно пил наравне с Серёжей: от алкоголя у него блестят шальные глаза, зрачки расширены, он опирается локтями на стойку и подаётся всем телом вперёд, ближе к Тихону. Здоровается, дыша пьяно, жарко: — Привет, Тиш. Стеснительно так, и глазки тупит. У Тихона от этого зрелища в голове орёт сигнализация, вся кровь приливает к ушам и паху. На мозг явно не остаётся ни капельки. Он наливает стакан воды — почти на автомате — и протягивает его в сторону Вани, но тот взмахивает ресницами, стреляет в него острым взглядом — на поражение, — и Тихон этот стакан осушает сам, большими глотками, и даже не понимает, что творит. Облизывает пересохшие губы и видит, что Ваня, как в замедленной съёмке, опускает взгляд на его рот, следит за движением языка, а потом, глядя Тихону ровно в глаза, облизывается в ответ и прикусывает нижнюю губу. Дышать становится просто нечем, караул. Тихон в огне. — Эй! Хеллоу, я вам тут совсем не мешаю, нет? А можно мне тоже водички или для этого мне сперва нужно кого-нибудь облизать? Серёжа вмешивается грубо, но очень эффективно. Ваня, кажется, аж трезвеет от возмущения. Тихон смаргивает наваждение, пока руки привычно тянутся за чистыми стаканами и врубить тачку. — Нет, я просто не понимаю, почему тебе так везёт — ты даже не пытался его закадрить! А я какой вечер уже обламываюсь, — не слушая окружающих, продолжает жаловаться Серёжа. — Ты почти закрываешься, мы можем пойти? — как-то неестественно вежливо спрашивает Тихона Ваня. Его щёки заливает краска смущения, и Тихон умиляется до желания фоткать этот румянец на телефон и отправлять злостному Шагину. Пусть сдохнет от зависти. — Йохан, счастье моё, — начинает он, не отрывая от Вани влюблённого взгляда. Его определённо несёт, но это крылья любви, и Тихон не собирается останавливаться: — Сидите сколько хотите, в смысле — полчаса, пока я всё тут домою, у вас точно есть. Кофе будешь? — Он поворачивается в сторону Серёжи, и его улыбка становится ещё слаще: — Серёжа, горе ты моё… я мог бы помочь тебе в твоём бесплодном квесте покорения мягкого Чеботарёвского сердечка, но теперь не буду, гоблин ты эдакий. Гори в аду. Серёжа пищит, как яростный птеродактиль, а Ваня ржёт в голос и заказывает простой американо, чтобы проветрить голову. Смущённо ведёт одним плечом: — Мы сегодня всё равно явно на такси. — Как вообще так вышло, как этот тебя затащил в «Волчка»? — Тихон кивает на этого, но Серёжа и в трезвом-то виде отличается толстокожестью и на подколы не реагирует. — Пошли смотреть на жениха. Хотел понять, что за чувак такой так покорил нашего Серёженьку. Ну и почему тот каждую субботу в говно. Согласись, начинает надоедать? — Это всё сахар и алкоголь, — подсказывает Тихон. — Димка мешает от сердца, у него к этому настоящий талант, а этот дурак пытается казаться крутым, хотя сам пить не умеет. — Я же говорил, что когда ты пьёшь, надо закусывать, — до смешного нудным голосом вещает в сторону Серёжи Ваня. Видимо потому, что не в первый раз. — Ананасик — это еда! — негодует тот. — А ещё Дима делал нам коктейль со вкусом яичницы с беконом. — Вот именно что «со вкусом», — знающе поправляет Тихон. — Это было круто. Странненько, но круто, — подтверждает Ваня. — Вообще, клёвый бар, мне понравилось. — И с сельдереем, — продолжает вспоминать Серёжа. — И половинкой помидорки! Тихону даже смешно. — Мне кажется, он его жалеет и пытается подкармливать, — высказывает он своё экспертное мнение в области потайных закоулков Чеботарёвской души. — Иначе бы травил шотами, и наш юный влюблённый спивался бы с непривычки гораздо быстрее. Возможно, тут и правда что-то кроется... Серёжина любовь берегов не видит. — Просто у него сердце большое, как у телёнка, и вмещает килотонну любви, вот как! — Как у телёнка? Что? — удивляется Ваня. — Сердце. Так люди говорят, ну чего ты. — Сердце телёнка, желудок котёнка. Монстр Франкенштейна какой-то. — И это ещё не все крупные органы в человеческом теле… — намекающе играет бровями Тихон в Серёжину сторону, чем определённо поднимает тому настроение и внушает ложные надежды. — Эх молодёжь, так вкусно рассказываете. Был бы у меня тут алкоголь, я бы с вами сейчас даже тяпнул. Когда Ваня достаёт из кармана металлическую флягу, он практически светится. — А мы тебе оставили. Ну в смысле, Дима передал там, из бара. Тихон смеётся так громко, чтобы слышно аж через дорогу. Кажется, Димка, которому Тихон про свою влюблённость успел все уши прожужжать, тоже пытается играть в сводника. — А Ваня сразу о тебе подумал, представляешь? Ой, — шипит, получивший по голове Серёжа, — в смысле, мы подумали. Ваня забирает из рук Тихона последний вымытый стакан и льёт в него что-то янтарное и крепко пахнущее, потом добавляет вискарь в остатки своего американо и предлагает: — На брудершафт? Уже знакомая Тихону сирена включается где-то на горизонте, но он мысленно смахивает её предупреждения, как смахивают надоедливые уведомления в телефоне, типа долгового счёта за аренду или сообщения от мамы. У Тихона дома кот, ему ещё убирать стулья и закрывать за собой кофейню, чтобы утренняя смена его не прокляла и не подсыпала стрихнина в круассан. У Тихона квартальный отчёт и тысяча дел взрослого человека. Они с Ваней переплетают в локтях руки и пьют до дна вместе, пока на заднем плане Серёжа улюлюкает и, кажется, снимает их в сторис. В этот раз обходится без поцелуя, но свой телефон Ваня ему под конец вечера всё-таки оставляет. У Тихона есть надежда.

☕☕☕

— Откуда вообще этот твой Серёжа появился? — спрашивает Лёня, как обычно пропустивший всё самое интересное. Сложно, знаете ли, поспевать за чужой личной жизнью, когда сам просыпаешься в три, чтобы к шести испечь вкуснейший хлеб на районе, а к семи — успеть на доставку (тоже сам, всё сам). — Не мой, а Чеботарёвский, — поправляет его Тихон, такой смелый, что не боится даже грозного Димкиного бицепса. Тем более, что тот уже успел ускакать по своим важным мелкобизнесным делам (опять вызвали в налоговую, Тихон заранее скорбит). — Не помню уже даже, откуда-то появился. Погоди, по-моему, он друг подруги… чьего-то брата? — Короче, ты нашёл. — Я нашёл, — кается Тихон. — Он был юн и мил, как зерновая булочка, прямо после института, как такого не усыновить? — А потом оказалось, что ребёнок не так прост, и ты спустил этот рогалик с клюквой на ничего не подозревающего Димыча. — Никого я не спускал! И вообще, почему сразу с клюквой? Судя по взглядам, которые он кидает на нашего друга, он больше по клубничке… Димыча он клеит, кстати, довольно убедительно. Я ходил посмотреть: так любо заливает, что даже я проникся. — Но-но, тебя ждёт своя собственная слойка с корицей; не уводи последнего мужика у Чеботарёва. Тихон прижимает сплетённые руки к сердцу и театрально закатывает глаза. — Не мой типаж. — Не Димкин тоже, но отчего-то он до сих пор его не прогнал. Ты ж понимаешь, если бы Диму он раздражал, тот бы решил проблему жёстко и радикально. — Лёня прикидывает что-то для себя и важно кивает, соглашаясь с собственными выводами. Резюмирует на своём, пекарском: — Нет, знаешь, Серёжа ваш скорее ромовая баба — весь пропитый и патлы длинные. — Ну, о вкусах не спорят. Вся эта кулинарная тематика вызывает у ещё не успевшего позавтракать Тихона неподдельный аппетит, и он заглядывается на полные выпечки подносы, которые они с Лёней как раз закончили перетаскивать туда-сюда из машины в кофейню. Большого ассортимента Тихон держать не мог, в подсобке жарило нещадно, да и места особо не было. Но какая кофейня без печенек и хотя бы пары сэндвичей? Они всегда берут морковные маффины, печенье с белым шоколадом и клюквой и булочки — о Лёниных булочках среди знакомых не зря ходят легенды. Тихон проверяет накладную до конца: четыре вида круассанов, датская плюшка с облепихой и заварным кремом — всё это разойдётся ещё до обеда. А после четырёх Лёня обещает подвезти свежие сэндвичи и что-нибудь с шоколадом — радовать вечернюю публику. Тихон с сомнением смотрит на плюшку — свою любимую — и задумывается, не заныкать ли одну на вечер для Вани. Хотя Ваня ему человека, плюшками балующегося, не напоминает. Тот у него вообще с едой не ассоциируется, разве что на трубочку с кремом похож, ту тоже в детстве всю облизать хотелось. Быть обладателем номера Ваниного телефона — восхитительно и мучительно одновременно. Восхитительно — потому что можно сфоткать ему эту булочку, отправить в телегу и ждать ответа. Мучительно — ровно по той же причине, конечно же. Тихон заваривает для Лёньки кофейка — за труды — и всё-таки вытаскивает телефон. Сперва тот просто наблюдает, как Тихон корячится над несчастной плюшкой, а потом колдует с фильтрами. Ну, ржёт как ненормальный, конечно, друг же, но потом отправляет видео Антону (и когда только успел научиться?) — мол, смотри, что ты пропускаешь. Шагин в ответ глумится в голосовых — они так и переписываются в ватсапе, как два дедка, глухие к страданиям влюблённого Тихона. Ваня печатает что-то, долго, видимо, в метро ещё. У Шагина с Лёнькой уже шутеечки кончаются. Тихон гипнотизирует телефон, но результатом является только всратый стикер со смеющейся собакой. Лёня глядит на часы, ругается под нос и валит дальше по точкам. В кофейню, весело переругиваясь с кем-то по телефону («Да не проспал я!»), вваливается вихрастый и как всегда витающий в облаках Андрюшенька. Тихон позволяет себе на секунду помечтать и представить, как он тормозит его и спрашивает: «Андрюшка, у тебя же, кажется, есть успешная личная жизнь? Объясни мне, дураку, что значит этот стикер, эта собака, что вообще всё это значит?» Андрюша из его воображения крутит пальцем у виска и припоминает ему этот случай до самой старости. Андрюша в реальной жизни уже резво заныривает в рабочий фартук, цепляет на себя бейджик и бряцает на кофемашине по кнопкам, на которые Тихону нажимать строго запрещено. Рабочий день начинается снова, не позволяя никому из них притормозить ни на секунду. Впрочем, эта суббота отличается от многих предыдущих хотя бы потому, что в шесть в кофейню приходит Серёжа. Трезвый. — Хеллоу, друг! — приветствует его Тихон. — Ты дверью не ошибся? «Волчок» всё ещё через дорогу напротив. Серёжа сегодня какой-то очень серьёзный, почти насупленный. Вместе с ним залетают милые барышни, напуганные собирающимися на горизонте тучами, и Тихон вынужденно отвлекается. Они берут по пирожному и маккиато, тогда как Серёжа ничего не заказывает и всё так и топчется у стойки. — Слушай, у вас тут можно поговорить? — Он озирается по сторонам, но ещё на часах ещё довольно рано, и в кофейне многолюдно. Тихон чувствует мимолётную жалость и пропускает его в святая святых — за стойку. Андрюша свалил в бисексуальный закат десять минут назад, и отдуваться до вечера он остаётся в одиночестве. — Разговор есть, — повторяет Серёжа, усевшись на стульчик между стеллажом для пакетов с зерном и кофейной тачкой. Тихон представляет, о чём Серёжа может хотеть его спросить, но желания трепать про Димкины секреты у него нет — пусть пацан сам разбирается в их отношениях. Так что он многозначительные намёки игнорирует и продолжает имитировать бурную деятельность: относит ещё воды милым барышням и принимает повторный заказ у парочки за столиком у окна. Погода к выходным испортилась, не удивительно, что народу набилась полна коробочка. Серёжа, впрочем, умудряется его удивить. — У вас с Ваней что? Вопрос застаёт Тихона врасплох. — Погоди, так ты пришёл меня допрашивать по поводу моих намерений по отношению к Ваньке? — Ну да, а ещё б с чего? — Ну, думал, к Диме подобрать ключик будешь просить, — пожимает плечами Тихон. — А ты бы помог? — Не, сорян, это без меня, — приходится открещиваться. — А у нас с Ваней… твоя неугомонная башка и самый крепкий кофе, который может довести его нежное сердце до приступа в тридцать семь. Серёжа морщится. — Ну-ну, ври больше. У тебя глаза, когда ты на него смотришь, потерянные-потерянные. Да и он, дурак… — А чего сразу дурак? — обижается Тихон. — Я парень хоть куда! Тридцать три года, не женат, квартиру имею, бизнес свой (пусть и плохонький), друзей полно, так что вроде не кусаюсь. Весёлый, предприимчивый... — Пиздабол, — добавляет Серёжа. — Припизднуть люблю, — не спорит Тихон, — но только по-доброму, зато со мной всегда весело. На гитаре ещё умею! — С мужиками когда-нибудь было? — тихонько и как-то воровато оглядываясь, спрашивает Серёжа, из чего Тихон делает вывод, что у него-то — ни-ни, не было. По крайней мере так, чтобы серьёзно. — Было. Я за обе команды играю. Серёжа перестаёт делать вид, что ему так интересна наклейка на мешке эфиопского зерна, и возвращается взглядом к Тихону. Глаза у него внезапно какие-то серьёзные становятся, пронзительные. — Ваня хороший очень. Если ты его чем-то обидишь, помни, что он тоже не без друзей. Тихон прижимает сложенные ладони к сердцу в привычном жесте, но на самом деле смеяться над этим даже не хочется. И он рад, что у вечно занятого Вани тоже есть кто-то, готовый о нём позаботиться, если у них с Тихоном вдруг пойдёт по пизде. Он так и говорит: — Я рад. Но надеюсь, что до этого не дойдёт. Когда Серёжа выглядит достаточно убеждённым, Тихон наливает ему примирительную кружку капучино и задаёт встречный вопрос: — Ну а сам-то что? — На гитаре не играю, зато умею на барабанах, а ещё умею рычать и кричать, так что будете собирать группу — посчитайте меня, пожалуйста, — сперва отшучивается тот. — Но к Диме хожу с самыми серьёзными намерениями. У него настолько торжественное лицо, когда он это говорит, что Тихон не может сдержаться и прыскает от смеха. — Прости-прости, — он машет руками, случайно смахивая визитки со стола. — Я тоже рад. Дима у нас тоже действительно хороший, его все любят. — Думаешь, я не понимаю, что надо мной все ржут? — спрашивает Серёжа, неожиданно потерянный и несчастный. — Я мог бы — перестал бы туда ходить, да вот сердце ёкает каждый раз, как его вижу. Я и не пью особо, ну пиво, но это другое. А он мешает так красиво, пальцы туда-сюда, и ещё объясняет все премудрости — волшебник просто. Пока не прогнал — а он может, другому бармену передать в любой момент может, у них там деваха — во! Люба, кажется. А он сам всегда первый подходит. Обзывает дураком, а сам возвращается всё время. Люди давно уже не пьют приготовленный Тихоном кофе с настолько грустным видом, поэтому, вопреки данным самому себе обещаниям, он хочет помочь: — Я дам тебе совет: пойдёшь сегодня в «Волчок» — не бухай. На самом деле Димка пьяных ни во что не терпит. Ну а что ты потом будешь делать — твоя забота. Серёжа благодарит за совет молчанием, но что-то подсказывает Тихону, что о своих словах он не пожалеет.

☕☕☕

За окном дождь стеной, поэтому расходиться народ не торопится, предпочитая тусоваться в сухом помещении. Ваня приходит снова в десять, в девять даже, а столики почти все заняты, даже у стойки толпится народ, недоверчиво поглядывая на прогнозы Яндекс.Погоды. Тихон замечает его поверх голов, как только открывается дверь, кричит: — Ванько! Да ещё рукой машет, будто Ваня не заметит его сам. Будто он не к Тихону пришёл так рано. — Привет, Тиш. С Вани не просто капает — вода стекает по его породистому носу, с кончиков волос, превратившихся в мокрые сосули, льётся с промокшего насквозь пальто. От двери до стойки видны лужицы следов, оставленных его кедами, в которых, кстати, тоже хлюпает. Помимо собственной воли Тихон начинает кудахтать вокруг него, привычка такая. Выскакивает в зал, наплевав на готового дозаказать мужика, сгребает Ваню в охапку и под протестующие: «Тиш, не мельтеши», — затаскивает его к себе за стойку и усаживает на тот самый стул, на котором пару часов назад изливал душу Серёжа. Сидя, Ваня кажется ещё меньше и несчастнее, и у Тихона просто сердце разрывается. Он лезет в ящик за полотенцами, они маленькие, конечно, но подойдут. Выбирает чистейшие — и, присев на корточки, сам вытирает Ване волосы, не позволяя тому помогать. Ваня даже не сопротивляется особо, так, ойкает пару раз для проформы, а потом прикрывает глаза и нежится под руками Тихона, принимая заботу. Закончив, Тихон не опускает руки, держит Ванино лицо в своих ладонях и внимательно его рассматривает: первый раз, наверное, так близко. Кожа у него бледная-бледная, всё ещё мокрая, а оттого кажется почти прозрачной. Ресницы светлые и какие-то острые, а взгляд смешливый, и Тихон видит в его глазах своё отражение, такое чёткое, что готов нырнуть ему навстречу. Пытаясь избавиться от наваждения, он кладёт полотенце Ване на голову, закрывая лицо, и ерошит влажные пряди последний раз, пытаясь пригладить их обратно. Результат его трудов причёской назвать уже никто не сможет, конечно, но капать, по крайней мере, перестаёт. Откуда-то сверху доносится голос того мужика: — А можно ещё кипятка в чайник плеснуть? — Иду! Тихон ещё кивает, хотя мужик его не видит, и улыбается, вновь завороженный ответной Ваниной улыбкой. Он проводит большим пальцем по его щеке, смахивая убежавшую капельку, и задевает уголок рта. Ваня дёргается, перехватывает его кисти своими горячими ладонями, оглаживает по запястьям вверх и прижимается к подушечке пальца губами, целует, а потом и вовсе втягивает палец в рот. Тихон неожиданно тоже чувствует себя мокрым насквозь, а ещё голым под Ваниным жадным взглядом. И стоять вот так перед ним на коленях в тесноте между стеллажом и стенкой — просто идеальная придумка, давно нужно было это сделать. Но в кофейне до сих пор люди. — Иди, работай, — смеётся этот коварный человек, оценив чужие страдания, и легонько отталкивает руки Тихона. — Я здесь до закрытия. Тихон, пряча за старческим кряхтением огорчённый стон, поднимается на ноги. Фартук бариста как никогда оказывается кстати, надёжно прикрывая все самые разочарованные места. — Может, тебе тоже кофейку сделать? Или давай всё-таки то какао? Он у меня реально вкусным получается. — Тогда вдобавок к простуде у меня разовьётся диабет, — отшучивается Ваня. — Давай просто кофе крепкий, лады? И, может, у тебя есть сухая смена одежды? Работать, глядя как Ваня сидит в завалявшейся в подсобке ещё с февраля рубашке Тихона — байковой в чёрно-красную клетку и явно ему не по размеру — похоже на божье испытание за многочисленные Тихоновы грешки. Не то, чтобы у него их много было, но чревоугодие и сребролюбие ему выданы вместе с профдеформацией, и он бы очень хотел уже включить в свой репертуар похоть… когда-нибудь ближе к вечеру. Он всё пытался вручить Ване свои старые носки вместо промокших — один, правда, оказался с дыркой — но фантазии о Ване в одних только носках ему тоже приходится оставить на потом. Пока что Ваня обнимается с тазиком (назвать это чудо «кружкой» не поворачивается язык) горячего кофе и, судя по розовеющим ушам и кончику носа, — постепенно отогревается. Тихон как прежде развлекает его байками и жалобами на до сих пор наслаждающегося законным отпуском Шагина (судя по фоткам, тот загорел дочерна и, кажется, отрастил жизненный оптимизм). А Ваня в ответ делится событиями, произошедшими с ним за неделю, мелкими и, может, кому-то не особо смешными, но Тихон ловит каждое его слово. Между ними сейчас всё это так уютно и по-домашнему, будто они делают это всегда. Они знакомы ровно шесть недель, и Тихону нравится, как постепенно разворачивается то, что происходит между ними. Симпатия, любовь, страсть — как ни назови. Ему нравится это тягучее чувство, как жвачку в детстве тянешь, дли-и-и-нную, и ждёшь — оборвётся или нет, как чуда. Но бесконечно купаться в этом растянутом ожидании тоже невозможно, и он в кои-то веки задумывается, что мешает ему сделать следующий шаг. И существует ли такое препятствие в принципе. Время близится к закрытию, дождь постепенно стихает, и самые решительные гости стартуют по домам, дружелюбно переговариваясь с Тихоном и между собой и даже иногда оставляя чаевые. Совместно пережитый природный катаклизм всегда сближает, и в иной день Тихон тоже не прочь был бы погреться в этом эмоциональном киселе всеобщего братания, но сегодня он подгоняет стрелку на часах — быстрей, быстрей, быстрей — в надежде поговорить с Ваней, пока ему не придёт время увозить Серёжу домой. — Ты куда-то спешишь сегодня после? — спрашивает Ваня, насмешливо наблюдая, как Тихон электровеником носится по залу, переворачивая стулья и неаккуратно снося по пути салфетки со столов. Дверь за последним гостем закрылась с минуту назад, но на часах ещё без пяти одиннадцать, а Серёжи всё нет. Тихон смотрит на дверь, будто умоляя её остаться закрытой ещё хотя бы минутку, и по-быстрому сочиняет речь. — Ванько, а давай мы Серёжу сегодня в такси посадим? Я здесь живу недалеко… — А Серёжи сегодня не будет. — Ваня с отвращением влезает в холодные мокрые кеды и, кажется, в сторону Тихона даже не смотрит. — Он таки уломал своего Диму — твоя работа, кстати? — и они ещё час назад укатили к нему или к нам, кстати, я так и не понял. Этот восторженный капс в сообщении было невозможно прочитать. — А ты? Тихон чувствует, как надежда щекотными пузыриками поднимается в нём, как волна или как ураган, и грозит перелиться через край. И одновременно — понимание, что он очень тупой, может быть, как Серёжа. Ваня подходит ближе, берёт его за руку, переплетая их пальцы. Простой жест, какой-то из школы даже, но он-то и толкает Тихона с обрыва. Теперь эта улыбка будет жить на его лице всегда. — А я к тебе. Ты же живёшь тут недалеко. У Ваниных поцелуев вкус кривоватых улыбок, сбывающихся мечт и горького кофе, от которого у них обоих остановится сердце где-нибудь после тридцати пяти. Но Тихон готов спасать жизни и освоить приготовление декафа, если это будет значить, что Ваня останется с ним навсегда.

☕☕☕