Туши мои идеи

      Вид из окна – не картина расписная. Обшарпанные стены соседской многоэтажки – благо Эрен на третьем этаже живет – да расщелина между ней и ещё такой же. Через скважину пробивается лимонной долькой жёлтый месяц, а на рассвете – солнце. Если повезет.       Квартирка у него небольшая: кухня, совмещённая с гостиной, санузел и спальня. До станции метро недалеко, а ближайший круглосуточный – так вообще рукой подать. Здесь Эрен и решает осесть. Не ему, бедному студенту, пальцы гнуть и руками разводить.        Под деревянной ножкой стула тоненько скрипит половица. На столе остывает чай, обязательно с тремя ложками сахара и сэндвич с ветчиной, щедро сдобренный жирным майонезом. Так вкуснее.       Взглядом Эрен упирается в окна напротив: они в нескольких метрах от его собственных. В этих окнах живет человек.       Человека зовут Ривай. Эрен узнаёт случайно, когда просыпается с утра пораньше не с трелью будильника, а под аккомпанемент громких оров и крепкого мата.       Он прижимается щекой к холодящему оконному стеклу и упирается взглядом в три мельтешащие фигуры на безлюдной улице. Мужик с зализанными светлыми волосами, арийским профилем и сигаретой во рту, которую тот умудряется со смаком курить, не отрываясь – Эрен пытается присмотреться – от наверняка тяжеленой длинной коробки, целенаправленно продвигается в сторону открытых настежь дверей.       С другой стороны этой неподъемной тяжести фигура заметно меньше, и, видимо, именно ей – ему? – принадлежит голос с долей привлекательной хрипотцы, которую Эрен не в силах игнорировать, потому что тот продолжает причитать что-то себе под нос и дальше.       Чуть левее от них стоит женщина. У неё – собранные в растрёпанный хвост волосы, широкая оправа очков и безумная белозубая улыбка. Затылок собирает рой неприятных мурашек от этого жуткого зрелища. Она здесь в роли поддержки.       — Рива-а-ай, — голосит фальцетом. — Ты должен держать выше. Ещё выше!       Упомянутый Ривай оборачивается. Им оказывается тот темноволосый мужчина с жутким взглядом и хриплым голосом. И лицо его будто становится ещё злее и опаснее. Он перехватывает коробку поудобнее и цедит сквозь стиснутые зубы:       — Вот и держи выше, раз уродилась такой дылдой. А то только языком чесать…       Женский смех затапливает весь двор, и сквозь него различается насмешливое «коротышка».       Возятся они в итоге недолго, и за ними захлопывается входная дверь.       Эрен с аппетитом жуёт сэндвич в прихлебку со сладким чаем и косит глаза на настенные часы. Большая стрелка останавливается ровно на восьми – пора выходить. Он хватает рюкзак, кидает последний взгляд на окна и усмехается чему-то своему. Кажется, судьба-чертовка приготовила ему что-то поинтереснее, чем просто вынужденное соседство.       Солнечные зайчики приветливо подмигивают из соседского окна.

***

      Сначала ничего интересного не происходит. Новоприбывший сосед занимается скучным и банальным делом – уборкой. Правда, каждый день – на протяжении недели – что в глазах Эрена уже видится как лёгкая форма мании. Кто-то ему рассказывал, что рвение к чистоте – это результат сексуальной неудовлетворенности.       Эрен прикладывается лбом к окну и мажет взглядом по залёгшим тёмным синякам на нахмуренной физиономии. Может, оно и так.       Но чем занимается Ривай по жизни – непонятно. Судя по квартире, такой же маленькой и убитой – в сыре с маслом точно не катается. А увидеть чего-то криминального за чужими окнами Эрен даже не надеется, пусть сосед и нагоняет жути своим видом.       — Когда-нибудь он точно приведёт девчонку, — на одной из встреч отзывается Кирштайн за баночкой светлого нефильтрованного. — Ты только не прозевай, может, фишечки какие-нибудь интересные подрежешь.       Эрен согласен. Вот только за соседскими окнами по-прежнему ничего не происходит.       А потому – от неожиданности пугается, когда перед глазами маячит голая подтянутая задница, которую и прикрывать никто не спешит. Белое банное полотенце небрежно закинуто на плечо, копна волос темнее, а оттого – и влажнее. Ривай явно только что из душа – беспечно копается в своем шкафу в поисках, вероятно, штанов или трусов. Эрен очень на это надеется.       Он не видит, но воображение рисует, как капелька воды срывается со рваных прядей волос, скатывается по широкой, нетронутой загаром спине вдоль позвоночника и теряется… И теряется. Дофантазировать он себе не позволяет и, будто пойманный с поличным, отворачивается в противоположную сторону. В лицо по ощущениям плеснули кипятком.       Пережёвывает он собственные губы довольно долго – пока те не начинают отдавать на вкус железом. Когда разворачивается обратно, Ривая уже нет, а в квартире – темно и тихо. И правда: на улице время позднее – кажется, и Эрену пора ложиться спать.       Хочет сдвинуться, но не может. Сквозь темноту комнаты – упирается пяткой в ножку стула и предпринимает попытку сесть. Вроде удачно. Под языком скапливается кислое, но дрожащая рука промахивается мимо наполненного водой стакана и ныряет прямиком под резинку домашних штанов. Будет правильным сказать, что руки в принципе живут у него своей жизнью – иначе деградирующему мозгу это просто так не объяснить.       Глаза он прикрывает с неохотой, а на обратной стороне век отчетливо и ярко отпечатывается это. Возбуждают ли его голые мужские задницы? Голые – да, а мужские…       В руке уже хлюпает. Эрен стискивает член плотным кольцом и дрочит. Ощущение неправильности наслаивается на постыдное возбуждение, но сейчас ему все равно. Задница Ривая оказывается довольно фапабельным зрелищем.       С Кирштайном он этим делится не сразу. И многое умалчивает. Рассказывает лишь, как сосед щеголял с голым задом перед честной публикой – точно извращенец. Хотя извращенцем хочется клеймить себя.       Жан сначала слушает внимательно, с проблеском веселья во взгляде, а затем – громко гогочет, что аж стены трясутся. Ну точно конь.       — Всегда знал, что ты педик.       Эрен целится по губам, искривлённым в гаденькой усмешке, но промахивается – кулак мажет по скуле. Разнять их некому: нет ни мамы-наседки Микасы, ни всегда рассудительного Армина. Отделываются малой кровью на самом-то деле, и Эрен выпроваживает Кирштайна чуть ли не пинками из своей квартиры.       Вдыхает глубоко – лёгкие обжигает спёртым воздухом. Открывает окна на проветривание, садится за стол – лицом на улицу – а глазами, конечно, в соседское окошко смотрит через тонкую шторочку. Ривай привычно умостился на подоконнике, натянув на переносицу узкие черные очки, и почитывает себе спокойно книжечку, а Эрену – страдай.       Звание педика надо как-то оправдывать. Всей пятерней Эрен лезет к себе в трусы.

***

      — Эй, парень, сигаретку можно стрельнуть?       У Эрена буквально ноги чуть не подкашиваются от узнавания. Слышал – даже больше – помнил этот голос предельно ясно и хорошо, будто вчера. Хотя это и было то «вчера», доносившееся из приоткрытого соседского окна последние две недели.       Ковыряется в кармане недолго – протягивает на вытянутой руке. Ривай охотно забирает, подкуривает, а затем, неожиданно для Эрена, представляется:       — Ривай Аккерман.       Ладонь Ривая – сухая и сильная. Эрен боится испачкать её своей от волнения влажной. Знает: этот фанатичный чистюля может и побрезговать таким – но руку жмет охотно и не морщится. Щёки Эрена заливает румянцем.       — Эрен Йегер, — поборов дрожь в голосе, отвечает тут же.       «Мистер-Классная-Задница» оказывается приятным собеседником, хоть и приходится вытягивать из него слова чуть ли не клещами. Они говорят о погоде, об учебе – даже о политике. Оба жалуются в какой дыре живут и тут же – ржут в два голоса.       — Я всё бросить пытаюсь, — косит взгляд Аккерман в сторону уже второй по счёту сигареты. — А в итоге я тут, с тобой, но ни о чем не жалею. А ты?       Сердце Эрена бьётся птицей в клетке.       — И я.       И они молчат. Молчать с Риваем хорошо. Он пожимает на прощание руку – ещё раз, и растворяется в темноте, хотя на самом деле – за дверьми подъезда. Но это и не важно. Эрен сжимает ладонь в кулак: хочет сохранить чужое тепло.

***

      — Добрый вечер, мистер Аккерман! — приветливо машет рукой Эрен, и совсем неприветливо отвечает ему скупой улыбкой Ривай.       Их встречи греют душу. Они постоянно видятся в курилке: Ривай подпирает собой многоэтажку, подкуривает сигарету и выпускает дымные кольца в темноту. Детского восторга в глазах Эрена неизмеримо много.       Об обещании себе завязать со всем этим дерьмом, о вреде курения и гиблых легких каждый из них решает позабыть. Ривай топит подошвой ботинка сигарету, а затем – предлагает неожиданно хрипло и взволновано:       — Хочешь, научу?       Эрен нетерпеливо кивает. Всей своей патлатой головой.       Они стоят друг к другу непозволительно близко. Пахнет сыростью и потом. Эрен смотрит, как под светлой футболкой размеренно ходит грудь, и считает чужие выдохи, а свои – не считает. Он не уверен даже, что вообще дышит. Ривай бодает Эрена в плечо – коротышка достаёт макушкой лишь до подбородка – и без лишних слов косит вверх глаза.       Эрен понимает и идёт послушно. Только этот жест сейчас и понимает.       Квартира действительно оказывается такой же голимой, как и у него. Разве что чистая: в нос ударяет запах моющих средств и хлорки. Ривай умещает свой прекрасный зад на широкий подоконник и игриво манит пальцем к себе. Эрен слушается – садится напротив.       Они неловко трутся голыми ступнями: у Эрена длинные ноги, а Риваю, оказывается, нужно больше личного пространства. Суёт сигарету в руки – Эрен держит её на уровне губ. Ривай поджигает свою и тянется ближе – настолько близко, что можно рассмотреть даже синие крапинки на серой радужке этих узких, пугающих глаз.       — Прикуривай, — жуёт слова Аккерман через стиснутую зубами сигарету.       Лицо Эрена кроет красными пятнами, и он касается чужого фитиля своим. Теперь чувствует: он дышит. Чёрный никотин прищепкой щемит в груди, но это хорошо – даже приятно.       — Вытяни губы. Вот так, да, — показывает мастер-класс Аккерман, но Эрен тут же закашливается, хватая ртом уходящий кислород. — Ну ты и балда… Не так глубоко затягиваться надо. Тогда просто посмотришь, лады? А потом продолжим.       — Я посмотрю, — соглашается Эрен, неловко потирая затылок.       Он наблюдает, как чувственно чужие губы обхватывают фильтр, как клубы дыма растворяются в ночной темноте, как по новой Ривай затягивается – Эрен уверен – самой вкусной сигаретой на свете. Это перестаёт быть веселым. Эрена ведет от мысли, что с такой же расслабленностью Аккерман мог бы сосать его член. Или делать это одновременно вместе со сладко-пахнущей сигаретой, нанизывая на него дымные кольца.       Ривай, кажется, расценивает странности Йегера по-своему.       — Попробуешь ещё раз?       Эрен не видит причин отказываться и пускай хрипло, но произносит:       — Да.       Они встречают рассвет вместе. Наверное, это романтично. Ему всегда было интересно, почему Ривай не завешивает окна шторами. Они есть – мельтешат прямо перед носом и бесят ядовито-красным цветом. Может, это и есть причина: не раздражаться и не раздражать других?       По лицу Ривая гуляют наглые солнечные зайчики, и он жмурит в удовольствии глаза – греется. Лицо у него всегда хмурое – ровно такое, какое Эрен и приметил из своего окна, с постоянно не разглаживающийся морщинкой между тонких бровей. Глаза – узкие и жуткие, и тени, осевшие под тяжёлыми веками, почему-то притягивают чуть больше, чем полностью. Весь его вид кричит об опасности.       Этот человек – чёрт возьми – самое прекрасное, что Эрен видел в своей жизни. Ему хочется его поцеловать.       Ривай не смотрит – препарирует собственным взглядом. Сигарету тушит вроде об оконное стекло, а по ощущениям – клеймо на сердце выжигает. Тянется к пачке за новой и несильно пихает пяткой в чужое бедро. Эрен подчиняется, прикуривая.       Ему нравится эта сторона окна. А причину он наконец-то понимает.

***

      Эрен пишет Риваю письма. Не отправляет – просто пишет. С любовью выводя чернилами слова и вкусно катая на языке каждую букву – чтобы потом долго и упорно клеймить себя ничтожеством за трусость, пока губы мягко и влажно клеймят на конверте поцелуй.       Он чувствует, что раскисает от подобного. Ему намного проще признаться в чувствах ко взрослому мужчине своим друзьям, нежели самому Риваю.       К слову, он и признается. Микаса, кажется, ревёт. А Кирштайн – наглая лошадиная рожа – пользуется моментом и тянет свои загребущие руки в её сторону. Рот разве что в улыбке не рвет. Армин успокаивающе смотрит, и Эрен благодарит его за молчаливую поддержку.       Не так он представлял свой первый в жизни каминг-аут. Но друзья у него понимающие: «стерпится-слюбится», или как там говорят в подобных ситуациях? Эрен не знает.       В письмах он пишет немногим больше пары строчек. Ривай плотно ассоциируется с густой завесой дыма, терпким запахом табака и горьким дыханием. Эрен выводит на бумаге: «туши мои идеи, бычкуй мою любовь», и посыпает пеплом себе если не голову, то лист бумаги, испачканный чернильными разводами. И подкидывает в ящик, краснея, как девственница в первую брачную ночь; по возвращении домой – укрывается одеялом с головой, вмиг теряя свою изначальную решимость.       Ривай находит любовное письмо в почтовом ящике, скручивает в самокрутку и выкуривает, даже не читая.       А Эрену в те жуткие мгновения хочется прикинуться больным и слепым, потому что картина перед глазами возникает непередаваемая. Сочная – будто прямиком из порно. Эрен, может быть, и заценил месяцев несколько назад – когда сердце не крутило от боли и спазмами не ныла голова.       Когда ещё сильно прикипеть не было возможности, а теперь вот оно как: его любовь топчут прямо у него на глазах.       Мальчишка. Такой же молодой. Совсем непохожий на Эрена: со светлым ёжиком волос и бледной незагорелой кожей – бьётся аквариумной рыбкой об оконное стекло, пока Ривай безо всякой пощады вдалбливается в тугую, хорошо принимающую его задницу и целует в пухлый приоткрытый рот с таким остервенением, что собственные колени вмиг подкашиваются.       Эрен смотрит: лицо Ривая в бликах лампы кажется отвратительным, бесовским. Руки тянутся к расстёгнутой ширинке – член уже стоит. Эрен зло вбивается в собственный кулак, ощущая жгучую ненависть, обиду на самого себя, которые хочешь не хочешь, а мешаются с липким возбуждением.       Ему так нестерпимо хорошо и так нестерпимо плохо, что, отбивая затылок о криво прибитую к стене полку, он этого не замечает. Кончает и безо всякого удовольствия – корчится на полу, смаргивая унизительную влагу в уголках глаз, солёный пот и осязаемость оргазма, которым миллиардами иголок простреливает всё тело.       Кажется, дальше по списку стадия полного уничижения и жалости к себе. Эрен в последний раз мажет взглядом по соседским окнам.       И правда: «туши мои идеи, бычкуй мою любовь».

***

      У Эрена не получается смотреть на кого-то, кто посмеет посмотреть в ответ. Поэтому он и смотрит. На Ривая. Пусть тот и делает вид полной незаинтересованности в происходящем, медленно смакуя воняющую дымом сигарету.       — Чего ты хочешь, Эрен?       — Тебя.       — Как интересно, — простодушно отвечает Ривай, пожимая плечами, — Хорошее предложение. Было до вчерашнего дня. Поищи кого-нибудь другого, думаю, тебе точно не откажут.       — Я хочу именно тебя.       Наглости Эрена просто нет предела. Аккерман топит подошвой ботинка сигарету и сплёвывает на асфальт. Злится.       — Чёрт, и когда мы только успели перейти на «ты», сопляк?       Ривай стремится обойти нерадивого мальчишку, но тот буквально наступает ему на пятки.       — Почему он, а не я? — в беспамятстве, громким шепотом спрашивает Эрен. — Чем я хуже?       Ничем. Ничем не хуже. Но ломать – не строить. А Риваю меньше всего хочется собирать чьё-то, по осколкам разбитое сердце.       — Ты такой дурень, Эрен, — произносит устало. — Не знаю, что ты там себе нафантазировал, но я просто хотел тебя трахнуть. Не думал, что это окажется так сложно.       Рост Ривая играет с ним злую шутку: пусть он и сильнее физически, напор мальчишки, его горячее тело и жилистые руки так сильно вжимают в стену, что пошевелиться просто не представляется возможным. Эрен ведёт холодным носом по чужой острой скуле, пытается протиснуть свое колено между расслабленных, немного раздвинутых ног, и шёпотом обжигает чувствительное ухо:       — Так трахни.       Юркая ладонь неспешно пробирается под свободную рубашку – оглаживает живот, стремится к твёрдой груди, но Ривай перехватывает, останавливая. Надо прекращать.       Прекратить нужно было ещё на моменте с сигаретой, что стала лишь жалким предлогом для подката к знойному красавчику. Или того раньше: в день, когда Ривай запалил любопытный взгляд мальчишки на своих окнах – на своей заднице, в конце концов, от которого точечно и в цель попали в собственные тиски нешуточный азарт и топкое возбуждение. Не отмыться. Не избавиться от такого. Не выковырять из-под кожи ржавыми щипцами.       — Я, может, и мудак последний, но с чужими чувствами играть точно не намерен.       Но Эрен удивляет. Он не отстраняется, не истерит, не бьет того по лицу до сбитых костяшек, хотя Ривай явно заслужил и чего похуже. Пацан притирается всем телом ещё ближе, опаляет горячим дыханием губы и целует.       Это даже сложно назвать поцелуем – самый настоящий обмен слюнями и переплетение тяжёлого, влажного дыхания.       — Уверен, что играть будут именно со мной? — хитро шепчут мальчишеские губы, и Эрен, даже не дав толком опомниться Риваю, бухается перед ним прямо на колени.       Руками быстро старается разобраться с нехитрой пряжкой ремня и выдыхает почти счастливо, когда ему это все же удается. Его мало волнует грязь на брюках, не по-летнему прохладная погода и, возможно, чужие любопытные взгляды соседей, которыми могут наградить их в любую секунду за такое безнравственное поведение. Но это даже заводит: Эрен, принимаясь расстёгивать ширинку на риваевских джинсах, ещё больше распаляется.       — Вот же… паршивец мелкий, — выдыхает Ривай, не зная куда деть собственные руки, но всё же находит место, вцепляясь пальцами в длинные растрепанные волосы.       Мальчишка берёт неглубоко – сказывается полное отсутствие опыта и первостепенный страх подавиться. Но чужое рвение, безропотность во взгляде и действиях подкупают так сильно, что Ривай толкается в девственную глотку глубже положенного – проглатывая липкий стон. Эрен же глотает собственную слюну, чуть ли не кусая Ривая за член, но всё же справляется: проводит горячим влажным языком вдоль основания, а затем – смыкает губы плотным кольцом вокруг чувствительной головки, посасывая.       Видит Бог, Ривай хотел продлить это сладкое мгновение на чуточку больше положенного, но страх попасться и отсидеть несколько суток в кишащем микробами обезьяннике заставляет отсраниться. Он несильно толкает мальчишку в сторону, хватая его за грудки и поднимая, а после – заправляет в свои джинсы всё ещё ноющий член, оставляя болтающуюся пряжку ремня неизменной.       — К тебе или ко мне? — первое, что произносит Ривай, полностью забив болт на свои изначальные слова, сказанные, по ощущениям, будто в другой жизни.       Немного обиженный до этого взгляд изумрудных моргал тут же предательски блестит. Он хватает несопротивляющуюся руку Ривая в стальные тиски и направляется в сторону приглашающе открытых дверей подъезда. Ага, значит, к Эрену.       Вваливаются они в квартиру слоновьими шагами, и мужчина тут же теснит Эрена к стене, силясь задоминировать, вжать как можно сильнее раскрасневшуюся физиономию в стену – чтобы неповадно было влюбляться в таких обмудков, как Ривай. Аккермана натурально начинает мутить от этих мыслей.       — Страшно? — упирается стояком прямо в мальчишескую промежность.       — Н-нет, — голос даёт петуха, но Эрен не теряется. Трётся задницей о выпуклость, скрытую жёсткой тканью джинсов.       Ривай, особо не церемонясь, сдёргивает чужие брюки и оглаживает мозолистыми ладонями смуглые привлекательные половинки – тут же припечатывая одну из них болезненным ударом.       — Смазка хоть есть, герой-любовник? — без насмешки, довольно серьёзно спрашивает Ривай, потому что на слюну тяжело и больно будет не только Эрену, но и ему самому.       — В тумбочке, — обжигает хриплым шёпотом.       Ривай открывает скрипящую дверцу. Там – гондоны вместе со смазкой, ещё какие-то приспособления сомнительной наружности и даже розовый блестящий самотык. Неужто уже пытался познавать прелести гейского секса? Для Ривая оно и к лучшему.       — Это же твой первый раз? — интересуется Аккерман. — С парнем, — уточняет для пущей верности.       Эрен нетерпеливо кивает, и Ривай видит, как тело пацана бьёт крупная дрожь. Мужчина садится на кровать и пружинит на ней, а потом – манит пальцем к себе, как тогда, на подоконнике, с наслаждением замечая, как привлекательно подёрнуты дымкой возбуждения напуганные, но такие до невозможности красивые, глаза. С кончика уже капает. Это Ривай также подмечает, когда мальчишка, чуть ли не спотыкаясь о штанины собственных брюк, лезет к нему на кровать.       — Приляг, — он сам не понимает, зачем так нежничает с ним. Наверное, это такой способ сказать «прости» на невозможность дать ответ чужим чувствам.       Эрен послушно вытягивается на простынях – смотрит из-под опущенных ресниц пугливо, но с интересом. Ривай пытается подавить глупую усмешку, которая так и прорывается через тонкую линию пересушенных губ. А потом, без промедлений, почти сразу – натягивается ртом на стоящий колом член. Так, что пацана аж подбрасывает от неожиданности. Скользкая солёная головка тут же упирается в ребристое небо.       — П-подожди! — истерично восклицает тот, вцепляясь пальцами в тёмные волосы, но при этом, противореча собственным словам, – притягивает за голову ближе, не отстраняя. — Я не был готов!       Ривай насмешливо мажет взглядом из-под рваных прядей челки и старается взять ещё глубже – с наслаждением замечая, как расширяются кристально-наивные глаза. Ну точно пугливый оленёнок.       — Тебе девочки никогда не отсасывали что ли? — отстраняется Ривай и замечает, как чужие щёки окрашивает красивым закатным небом.       Эрен подвывает в собственный кулак, когда Ривай снова насаживается ртом на член, а затем, одним широким влажным мазком языка – проходится по всему стволу, запечатляя невесомый поцелуй на покрасневшей от прилившей крови головке.       — Отсасывали, — почти обидчиво. — Но это ведь ты.       Ривай должен чувствовать себя польщенным, но, по сути, – ощущает себя последней сволочью. И в очередной раз, только ради исключения – ради пагубного извинения, как он сам считает – проводит языком по мальчишеской промежности, давя свободной рукой на чувствительный живот, чтобы тот снова не взбрыкнул и не заехал ему пяткой по затылку.       Выдавливает смазку на ладонь, а затем – растирает, греет. Эрен тяжело дышит. Его член все ещё подёргивается от возбуждения – требует к себе внимания. И Ривай исполняет молчаливую просьбу: отдрачивает пацану, размазывая пот и смазку по всей длине, а потом, неожиданно для Эрена – проталкивает липкие и влажные пальцы внутрь, мягко проходясь подушечками по горячим стенкам.       — Порядок? — спрашивает тут же, едва подмечает закушенную нижнюю губу и слипшиеся тёмные ресницы.       — Да, — с улыбкой на губах вторит Эрен. — Продолжай.       Мальчишка немного зажимается. Это видно по его скомканным движениям, цепким пальцам, сжимающим простынь – и по дырке, что туго обхватывает пальцы. Риваю становится жарко: он скидывает сильно обтягивающие джинсы, трусы и потную в подмышках рубашку, а с Эрена – сдёргивает последнюю мешающуюся вещь – футболку, и отправляет в свободный полет, нависая сверху.       Эрен красивый. Это было тяжело не заметить в первый раз, когда Ривай к нему подошел на той треклятой улице, а сейчас – тем более. Он проводит влажными ладонями по чужой, тяжело вздымающейся груди, а потом – закидывает стройные мальчишеские ноги себе на плечи, приставляя член. Про гондоны он благополучно забывает – хорошо, хоть смазать не забыл.       Пацан доверчиво взирает прямо ему в лицо, и Риваю впору давиться этой доверчивостью. Он тут же входит одним слитым движением – сжимая челюсти так сильно, что слышен скрип зубов. И в этот миг он чуть не пропускает тоненький вскрик, сорвавшийся с чужих надкусанных губ.       Сначала идёт тяжело. Их обоих сковывают движения, но, когда член проезжается правильно – легко, скользко, с пошлым звуком, от которого неловко краснеют щеки и закладывает ватой уши, – они оба стонут в два голоса.       Ривай прижимает Эрена лицом прямо в воняющие хлоркой простыни и трахает. На периферии сознания мелькает мысль, что для первого раза это слишком. Слишком много чувств, ощущений, пролитых от удовольствия слёз и спермы. Мальчишка кончает за эту ночь четыре раза – Ривай проигрывает ему всего на два оргазма.       Аккерман не возражает, когда Эрен – усталый и такой разморенный – жмётся к его плечу, будто впервые испытав тот спектр эмоций, что был так нужен ему в жизни. К слову, Ривай готов под этим подписаться, потому что… Потому что есть в этом что-то, чтобы ещё на минуту-другую заставить себя задержаться в тёплой постели, сгребая в крепких объятиях юношескую подтянутую фигуру. И вдыхать. Вдыхать обожжённый чай с молоком в его волосах, прижимаясь губами к влажному после секса виску.       Эрену не было слишком тяжело просыпаться: поясницу разве что ощутимо тянуло, да засосы, так щедро расставленные в самых неожиданных местах, немного ныли. Комната встретила его утренней прохладой, первым лучом солнца, пробивающимся через щель домов, и смятой запиской на прикроватной тумбочке.       На ней размашистым, но относительно разборчивым, знакомо-незнакомым подчерком темнело: «Умней и взрослей, сопляк. Может, когда-нибудь и повторим».       Ну ничего – Эрен упрямый. Если не дружелюбием возьмёт, так упорством и харизмой. Мама говорит, что он мальчик обаятельный. Листок он любовно складывает в шкафчик прямо рядышком с розовым, за короткий срок полюбившимся, дилдо, которому теперь точно место на свалке.       Эрен щурится, всматриваясь в соседскую квартиру. Её окна украшает гобелен.