For real. Серьезно?

Нона смотрела на Леви, все еще прихватывая губами кончик его пальца. Он не хочет поступать грубо, и только поэтому палец все еще лежал на подушке из ее губ, визуально и тактильно давая познать, как они чертовски притягательны. — Прекрати, — хотя в его голосе ощущалось нечто другое. «Прекрати, немедленно» никак не должно нажимать в голове кнопку «Пуск». И, строго говоря, у Ноны не нажимало. Она знала правила, когда «нет» значит «нет». Однако то, как он это произнес... С одной стороны резко и не двусмысленно, но с другой так легко представить, что смысл именно тот. Нона ждала, чтобы он произнес, всерьез и не всерьез, полагая, что ее это может и не остановить. Хотела, чтобы Леви озвучивал свой отказ, постанывая от удовольствия или морщась от боли. Или никак. И чтобы в ее власти было право отказать. Нона изящно выпустила изо рта палец, целуя его напоследок. Следующий момент они тоже пропустили. Или не пропустили, таращась друг на друга от внезапной неловкости. Как бы Ноне пора уходить, но она все еще здесь, и сам Леви тоже ее не торопит. — А твоя мама, — спрашивает он наконец, — разве не волнуется, где ты? Нона хотела отмахнуться, мол, скорее всего, еще и не заметила даже. Но тогда прозвучало бы плохо. Мама заметила, конечно. Обязательно замечает. Просто сенсор ее материнской паники выставлен на самый нижний порог чувствительности. Вместо этих размышлений Нона просто помотала головой. — Но мне пора, да? — Да, пора. — Или, — Нона прогнала пальцем крошку по тарелке, — мы могли бы… — Нет. Она вскинулась взглядом, выражающим что-то вроде "Да чтоб тебя". Нет, ну действительно это было уже слишком, даже если она на него нажала. И все-таки она идиотка – до этого ведь Леви еще колебался, а теперь поднял заново заслон своей уверенности. Пора бы уже сдаться, но с другой стороны, ей есть что терять? — Ты даже не знаешь, что я хотела предложить. — А зачем мне знать? Нона вздохнула: отбрил так отбрил. — Ну, не обязательно же только с извращенствами. Мы могли бы… пообедать, или поговорить, или прогуляться. Да что угодно. «Черт, черт, черт, может еще в ножки ему бухнуться?» – Нона тут же поняла абсурдность своих предложений. «И что еще за «прогуляться», а? Какого хрена? Кто вообще на такое ведётся?» — Нона. — Ох, как же она ненавидела этот снизходительный тон. — Ничего этого мы сделать не можем. Нона очень старалась не выглядеть капризно, но так обидно получать отказ без объяснений. — Почему? — Потому что, во-первых, мне тридцать шесть. — А что, тридцатишестилетние не едят, не разговаривают и гулять не ходят? Да-а, не жизнь, а отстой. — Не с девятнадцатилетними. — Слушай, вот были бы мы сейчас в Древней Греции, ты бы меня уже давно разложил на этой кровати. — Ну извини, мы уже давно не живем в мире социально-санкционированной педерастии. Это даже не смешно. Девятнадцать – это уже не ребенок. Да и просьба, хоть и намек на продолжение, но сама по себе невинная. Так почему вдруг нельзя? — То есть, твой основной аргумент — это расплывчатая интерпретация социальных стигматов, да? Не потому что я тебе не нравлюсь? — Я так с тобой не поступлю. Но тут Леви проводит рукой по покрывалу, будто ищет чего-то. Опору. Ту твердость, которая, кажется дает трещину. И выглядит это почти мило. — А то, что мы уже ночь провели вместе, это нормально? — Это была вынужденная мера, — выговаривает он строго. Хорошо, конечно, что капитан отказывается использовать молодое тело для развлечения и все такое, но сейчас Ноне хотелось, чтобы ее использовали, потому что иначе она просто взорвется. Она наклонилась к Леви чуть ближе и без сомнений уже напирала, летела как паровоз и удержать себя не могла: — То есть сегодня ночью ничего не было? Никакой интимной близости между нами? Леви поднял на нее тяжелые дождевые глаза, подкрепляющие его дикий образ. Впротивовес потерянным глазам Ноны. И отрицательно покачал головой, потому что не имеет привычки врать – об этом Ноне было известно. И молчал, целую вечность. Кажется, ждал, когда сама сдастся. Наконец, он ответил: — Лет через пять-десять, ты вспомнишь об этом и спросишь себя: «Господи, чем я вообще думала?» — Сколько бы мне ни было, я буду вспоминать и думать: «Вот это было незабываемо!». — Нет, не будешь. Однажды ты станешь зрелой, и тогда уже подумаешь не «Ух ты, интересный мужчина», а «Господи, какой он жалкий и одинокий». — То есть, была бы я чуть старше, этого разговора вообще бы не было. Так? Его лицо принимает выражение, которое Ноне нравится больше — одновременно укоризненное и смешливое. Кажется, что и холодная стена отступает, ведь голос его звучит значительно мягче: — Ты же понимаешь, что не все так просто. — Может и нет, но и в невероятно сложное превращать не надо. Ты не можешь думать о себе как о… эмм, эквиваленте тех женщин — как они называются? — которые по юным мальчикам? Леви слишком высоко поднимает брови: — Как о стареющей королеве-карлике в окружении юных фаворитов? Представив себе эту картину Нонна не удержалась и нежным колокольчиком расхохоталась. В следующую секунду к ней присоединяется и Леви. — У меня есть комната для непослушных, и она битком набита твинками. — Но мне, конечно, ты ее не покажешь. А я-то думала, что особенная. — Особенная, и ты прекрасно это знаешь. — У Леви голос был такой, как тогда, ночью, когда он закутывал Нону в полотенце и вроде говорил что-то о ее красоте. Что, конечно, не так на самом деле. Но главное вери, что он в это верит. И это уже не кое-что, это — действительно особенное. — Так. — Нона подняла руку также, как в клубе, напоминая неугомонную Ханджи. И начала загибать пальцы. — То есть, твои главные возражения это всякие общественные нормы, хотя общество не узнает никогда, что мы сделали и что я подумаю о тебе через хрен знает сколько лет, когда ты про мое существование уже забудешь. — Нона, остановись… Он простонал через строгий голос, и это горячей волной прошло сквозь позвоночник Ноны. Она подалась навстречу, заставляя смотреть прямо в глаза, как тогда, в клубе. Напоминая и заставляя дрожать, покуда возражения не станут как тогда, глухими и с нежной хрипотцой. — Вот не надо тут «Нона». Я серьезно. Одно дело, если бы я тебе не нравилась — хорошо, понятно. Но отказывать себе только потому, что боишься, что люди подумают — это совсем другое, и дурное, так не пойдет. Внезапно Леви провел ладонью ей по щеке, так, что она инстинктивно прикрыла глаза и вжалась в нее. — Поверить не могу, что кто-то пытается затащить меня в постель. — Да ты уже в постели, — она улыбнулась своей необычной, застенчивой улыбкой. — Ну, давай, –она словно просила выложить все карты на стол, нет, скорее вышвырнуть из окна всю колоду. — Скажи, что я тебе не нравлюсь. – И ждала, что он сейчас ответит. Практически слыша и готовясь. И как бы слишком поздно не пришло осознание, что даже если он не всерьез отмахнется, и она сейчас уйдет, то по ее глупому сердцу это все равно жахнет кувалдой. А может, он прав? Может, ей еще слишком девятнадцать для такого. Потому что капитан в своем доме — это вам не игрушки, тут большое и настоящее, и Нона, скорее всего, расшибется вдребезги об эту настоящесть. — Никак не могу понять, — шепчет он, — соблазняют меня или нож к горлу приставляют. — Сдается мне, что ты едва ли сейчас против и того и другого. От этого Леви покраснел. Не как обычные люди, не лицом – капитан его сдерживал отменно: румянец прокрался снизу, по шее, под самый подбородок. На Ногу это подействовало как сигнал на быка. Она осмелела и запрыгнула на кровать, чтобы оседлать Леви. С этим практики было маловато, голове-то представляюсь таким грациозным взлетом в одно движение. А по сути вышло просто плюхнуться сверху. Но главное – результат достигнут. Хотя лучше б, конечно, без этих шмоток и покрывала, чувствовать Леви под всеми этими тряпками. Чувствовать, что он тоже очень соблазнился. У Леви перехватило дыхание, его неконтролируемый выдох вопил о том, какое он совершает над собой усилие. Весь контроль шит белыми нитками. И он разрешает Ноне развязать себя, как бант. Боже, для Ноны это тот самый, идеальный момент. И вообще, этот мужчина для нее – идеал. Она возвышалась над ним, и ему пришлось запрокинуть назад голову, чтобы рассмотреть ее лицо. В глазах у него застыл голодный штормовой блеск. — Что? Он пытался рассмеяться, но получился лишь нервный смешок. Нона совершенно не представляла, что делать дальше. Поэтому выдала лучшее, что у нее крутилось в голове в этот момент: –"Мы больше чем женаты, ты и я. Пленила нежностью кровать сия. Нас связывают крепче алтаря Живые стены цвета янтаря." Кривовато вышло, но все же поэзия — куда лучше, чем позорно звучащие "твои пленительные глаза" или "страстные губы". Его ладони медленно легли ей на щеки. «Поцелуй, поцелуй же меня». Проходит, прихрамывая, вечность. — Чего же ты хочешь, Демон-искусительница? Опасно задавать такой вопрос, когда ответ — "всего". Но он, наверное, имел в виду другое. Так что разумнее было выбирать очевидное: — Хочу настоящего тебя. И он накрывает, как штормовой вал, и охренеть как пугает, и — полный восторг, наконец-то — происходит. Нона лежала на спине, а Леви сверху и — ух ты, сильный — собрался срывать с них одежду. Прямо натурально сорвал свою, и одним движением вытряхнул Нону из платья. Сквозь колотье сердца и шум крови от резких движений, в вихре предыхания и единения было слышно, как что-то непоправимое случилось с одним из швов. Леви провел ладонью вверх по груди, скорее, чтобы защитить, чем возбудить, и секунду Нона не могла понять, почему он замедлил. Но потом до нее наконец дошло, что Леви проследил, не задела ли ее ткань. И это так ценно, до влажных глаз, что он, даже настолько распаленный, помнит о такой мелочи. Нона приняла эту мысль, как спасательный круг, потому что в положении, где она прижата его телом, совершенно офигевшая от натиска, стала уверена как ни в чем другом, что он никогда не причинит ей боль, ни самую маленькую, абсолютно нечаянную — никакую. И нет ни единой причины, чтобы бояться. Ни капли сомнений, даже когда он между ног прижимается грубым и совершенно недвусмысленным способом. Кажется, она сходит с ума. И это – из-за него. И он такой – из-за нее. Она... довела его до такого? Она, слишком худосочная, слишком странная, слишком настырная в своих глупых желаниях. Но это и правда ее. И ничье больше. Его рот раскрылся над соском, и Нону полоснуло жаром, горячим и мокрым. А потом его язык дотронулся до наконечника, легонько потягивая кожу, подарив нечто яркое, чувство, которое разошлось по телу как фейерверк «Огненное колесо». Позвоночник Ноны беспомощно выгнулся вверх, превращая ее тело в идеальную арку, и она издала звук, который девушка никак не должна издавать только из-за того, что ей полизали сосок. Вот тут-то Нона поняла, какой это уровень. Словно Леви просек, где у нее живет удовольствие, и вытянул его наружу, несмотря на протесты. Ей сразу захотелось научиться так же его трогать. Потому что очень-очень хотелось поделиться благодарностью. Разделить все это, сделать ему хорошо. Леви поднял голову до того, как Нона успевает сгореть. Лежала она как в огне, напряженная и задыхающаяся. Раздался еще один дурацкий звук. Кожа Ноны такая тонкая и натянутая под ловкими пальцами, что представляется почти прозрачной. Стеклянной, до самого сердца. Его ладони спустились на талию. Ощущения кожи к коже, теплое и потрясающее. Словно оба тела для этого и созданы – сосредоточить всю силу на удовольствии. Руки и ноги Ноны обернулись вокруг него, так крепко, как только могли, дико и надежно. Так, что можно было чувствовать каждое движение мышц спины под ладонями. А в паху, где спиральки волос Леви вжались в ее белье, осталось послание, будто личное граффити. Какое-то время они лежали в объятии во весь рост. Голова Леви уткнулась Ноне в плечо, дыхание согревало шею, а подушечки пальцев Ноны вились вокруг каждого его позвонка. Затем пальцы вплелись в его волосы, невероятно мягкие, где подлинней, и немного колючие у основания, где стрижены коротко. Леви поднял глаза и посмотрел прямо в ее. — Ты просто… — она так и не смогла подобрать того слова, которое бы описывало, что она ощущала. Но оказалось, ей и не надо было ничего говорить.