Десять букв

Оглушительно громко. Слишком сильно, слишком не так. Со всепоглощающим разъяренным грохотом, и больным агрессивным треском, границы разума нехотя порвались по швам. Болезненно застонали, пока ослабшие в одно неуловимое мгновение веревки окончательно не стрельнули в противоположные стороны; пока огромная, бездонная, затягивающая в глухую пустоту дыра не заполнилась безостановочно мельтешащими, порванными, обуглившимися по помятым краям, перерезанными отрывками омерзительно-грязных воспоминаний. Они внезапно резко оглушили. Во всех смыслах. А затем крохотный, искрящийся ослепительным светом, белоснежный, мелкий огонек вспыхнул на бесконечно-длинной линии горизонта — угольные, каменные, шумящие пустотой и потерянностью стены-великаны незамедлительно выросли по сторонам, сходясь над головой непроницаемым, толстым, чернильным куполом. Почерневшие, потерявшие какой-либо блеск заинтересованности и интереса много лет назад, кофейные омуты, с тонкой, едва видимой карией каемкой недовольно сощурились, быстро привыкая к непроглядному мраку. Они сузились, и малюсенькие морщинки-палочки прорезали тончайшую, бархатную, нежную, бледную кожу вокруг бесстрастных, бесчуственных, равнодушных глаз. Тихий, невидимый, бесшумный, небольшой шаг вперед, а затем резкий и неожиданный, выбивший весь воздух из легких, и заставивший блестящим прозрачным искрам выстрелить из распахнувшихся глаз, удар. Хлесткий и сильный, что ослабшие в ту же незаметно утекшую секунду, ватные, подгибающиеся ноги, согнувшись пополам, с треском врезались в белоснежную плитку. Яркий, грязно-ржавый, подмигивающий свет жужжащей резью ударил в сощурившиеся от неожиданности карие омуты, что тут же опустились вниз. Бледная, словно белоснежное покрывало после стирки, кожа — чиста и невинна. Не спрятана под толстыми, непроницаемыми, черными, обмотанными слоями поношенной, старой, потрепанной ткани, не хранящая в себе множество болезненных тайн — не показывающая пульсирующие алым сигналы и символы о выживании и выборе. В другой руке — напряженно сжатой до побеления костяшек, лихорадочно дрожащей — блеснуло накрахмаленное, наточенное, острое лезвие, белым отблеском ударив в глаза. Неуловимое движение; острая, вырывающаяся необходимость глубоко внутри разгорелась лишь ярче, беспощадно пульсируя в подсознании оглушительными сигналами, когда остроконечный кончик рассек кожу предплечий, что, казалось, с мягким хрустящим треском разъехалась в стороны. Порвалась, словно хорошо натянутая пленка, оставив ощутимые зияющие прорехи. Темно-бордовые полосы побежали вниз, исполосывая полукругами и кольцами, обхватывая трясущиеся руки вокруг кровавыми не снимающимися наручниками. Кап-кап-кап. Дрожащие уголки потрескавшихся, сухих, словно наждачная бумага, губ, медленно потянулись вверх, и кривая ухмылка рассекла скрюченное в непонятной эмоции лицо, потрескавшееся, словно тонкий хрупкий лед, надломленное и брошенное на произвол судьбы. В карих опустевших безднах застыла смерть. Где-то глубоко-глубоко, вдалеке, звенящую и давящую тишину прорезал сумасшедший, заливистый хохот, постепенно перестающий в низкое разъяренное рычание, и умоляющие — умоляющие — просящие — просящие — просьбы остановиться и прекратить — «пожалуйста» — ежесекундно смешались в неуловимый закручивающийся водоворот бешеного безумия. Удар. Крепкие сильные пальцы цепко схватились за спутанный клочок непослушных соломенных волос беспомощно брыкающегося семилетнего мальчишки, что впившись хрупкими побелевшими пальчиками в мощное напряженное запястье, безрезультатно и тщетно пытался хоть как-то облегчить жгучую, пульсирующую, невыносимую боль в затылке. Скопившиеся в разрезе карих, расширенных от мертвого захороненного ужаса глаз, хрустальные, солоноватые, хрупкие капельки ярко блеснули в ледяном серебряном луче лунного света, холодным потоком осветившего парящие в воздухе пылинки, медленно оседающие на поверхности тонким, рыхлым, сероватым слоем.       Глухой болезненный стон был прерван омерзительным, липким, слюнявым, влажным поцелуем в раскрывшиеся от неожиданной вспышки боли и удивления губы. Скользкий, противный язык собственнически скользнул внутрь, по-хозяйски вылизывая десна, скользя по небу, пробираясь в самую глотку — в трепещещую сопротивляющуюся натиску душу — пытаясь тщательно выскрести оттуда последние оставшиеся глотки детской беззаботности, наивности и умения улыбаться. Последние частички неподдельного искреннего счастья и радости. Разрушить и разгромить уже беспощадно горящий мост раз и навсегда, оставив лишь горстку горького пепла, развеющегося с первым порывом продрогшего, сырого ветра; никчемные колющиеся щепки; и обуглевшиеся страданиями обломки.       БорисьБорисьБорись.       СопротивляйсяСопротивляйся.       Давайдавайдавай.       На дне желудка, затянувшегося в тугой нерушимый узел, шелохнулся тошнотворный позыв, незамедлительно подбираясь к горлу. Разносясь электрическим шибким током по всем конечностям маленького тельца, покорно утопающего в огромных беспощадных щупальцах наслаждающегося происходящим ужасом монстра. Заставляя с новым приливом сил заерзать на изумрудных темно-зеленых простынях, путавшихся между двумя телами. Между большим, громоздким, сильным, мускулистым, тяжелым, потным телом, придавившим крохотное, беспомощное, тщетно барахтающееся, хрупкое, фарфоровое, и такое невинное тельце светловолосого мальчишки — мальчика-с-пальчика.       Разнообразная палитра многих оттенков и красок стала незамедлительно расцветать яркими радужными кровоподтеками. Со стонущим, неохотным треском порванная в клочья футболка, с визгом, молниеносно рассекающим воздух на части, отлетела в сторону, утонув в надрывных криках и сопротивляющихся — умоляюще-просящих — визгах. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.       Невидимым шепотом вылетающие десять букв хрипло и постепенно затихали, а покрасневшие, опухшие щеки увлажнились новой шумящей волной, разбивающейся об безостановочно двигающиеся покрасневшие увлажнившиеся чужой слюной губы. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Горящие похотью, что сочилась бесконечными грязными пошлыми словечками и отвратительными фразами из поганого рта, скользкие, разгоряченные, мазолистые, шершавые подушечки пальцев, грубо и жестко схватившись за край темно-серых, цвета мокрого асфальта после проливного дождя, шортиков и трусов, резкими движениями стали стаскивать хлопковую ткань с мальчишеских, детских, худеньких бедер, ласкаемых лучами бесшумно наблюдающей из окна луны. Из разодранной в кровь и мясо глотки вырвался умоляющий — пожалуйста — душераздирающий крик, срываясь на сиплый хрипящий голос, шепчущий остановиться, и на хриплые полувдохи-полувыдохи. «Попросишь — и я остановлюсь». ПОЖАЛУЙСТА. Большие, доверчивые, наивные, заплаканные. Кофейные, миндалевые, ореховые, медовые, янтарные. Переполненные и сочащиеся через края животным страхом, захороненным до полусмерти, запятнанным диким ужасом. Еле слышно сипит. «Правда?». Правда. Глупыш. «Конечно, малыш, только попроси — и все тут же прекратится. Раскрыв свои прелестные карие глазки — доверчиво-наивные, невинные, глупенькие — обрамленные слипшимися солеными белесыми ресничками, дрожаще умоляюще выдыхает. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. А глухой непроглядный мрак, сгущаясь в смертельные воронки, поглощает сладостные стоны непрекращающейся никогда боли, просяще-умоляющих пожалуйстапожалуйстапожалуйста, воплей удовольствия вперемешку с довольным похотливым шипением, глухими резкими толчками в разорванную вдоль-поперек-внутри-снаружи, кричащую плоть, и задыхающимися отрывками десяти букв.