Дохлая лошадь

На следующий день Шерлок приходит к ней домой. Не то, чтобы она очень жаждала его видеть после того, что случилось. Сначала тот звонок, потом другой, на этот раз в дверь – только вот за дверью обнаружился Грег, растрепанный и с явными следами недосыпа на лице, а не тот, кого она резонно ожидала там увидеть. Он начал пытаться путанно ей что-то объяснять, но сам толком ничего не знал кроме того, что Шерлок, Джон и Майкрофт чуть не погибли в каком-то Шерринфорде, о существовании которого она и не знала до сего момента, и теперь полиция должна проверить, нет ли в доме взрывных устройств, и удалить камеры. Молли кивнула, в конце концов, долгие годы знакомства с Шерлоком Холмсом способствуют развитию умения быстро делать выводы, и послушно стояла вместе с перепуганными жильцами на безопасном расстоянии от дома, пока саперы делали свою работу. И все становилось ясно – и тяжелый, подрагивающий напряжением голос Шерлока, и паника, с которой он умолял ее не бросать трубку, и даже эта его… просьба. Это же Шерлок, Боже милостивый, человек, всю жизнь проводящий в интеллектуальных дуэлях с самыми страшными злодеями, каких только носит земля. Это же Шерлок, так давно ей знакомый, научившийся, стоит признать, хоть немного щадить ее чувства в последние годы. Это же Шерлок, готовый убить и умереть за Джона и за Мэри, которая так хитро умудрилась сама умереть за него. Это же Шерлок… Ясное дело, у него были причины так с ней поступить. Вот только проще от этого не становилось. На следующий день он приходит к ней домой – похожий на бродягу в своем стильном, но чертовски грязном пальто, ворот не поднят, и на шее нет шарфа, а щеки покрыты сизой щетиной. Волосы у него примяты с одной стороны, и она бы решила, что он спал в каком-то наркопритоне, если бы доподлинно ей не было известно о том, где он провел вчерашний день. От него пахнет дождем, зарядившим над Лондоном еще вчера, пока она и ее соседи послушно дожидались возможности попасть обратно домой, и сигаретами. А глаза у него бесконечно усталые, как будто бы он снова месяц не спал, но при этом удивительно осмысленные, не в пример тому, как он выглядел после смерти Мэри. Собственно, именно из-за этой осмысленности она решает открыть дверь, пропустив в голове целую сессию размышлений о том, хочет ли она его видеть и что он предпримет, если она не откликнется на звонок. Все варианты действий, один другого кошмарнее. Она бесконечно устала, как и он, но если Шерлок может предоставить ей какие-то объяснения, а то, что пришел он именно за этим, очевидно, то выслушать их сил у нее достанет. Она кивает ему, спокойная и даже немного гордая отчего-то собой, и предлагает чаю. От чая Шерлок отказывается, и Молли встает напротив него, скрестив руки на груди, и ей самой удивительно, как легко, оказывается, смотреть на него так равнодушно и холодно. - Я должен все объяснить. – говорит он и зачем-то дергает рукой, и Молли замечает, что костяшки на обеих разбиты. Издержки ремесла. - Я слушаю. – отвечает она и надеется, что он сможет предоставить ей более связную версию случившегося, чем бедняга Лестрейд. И он начинает рассказ. Чертовски долгий рассказ, какого она, честно признаться, совсем не ждала. Рассказ, начинающийся в Масгрейве в семидесятые, рассказ о толстом и очень умном мальчике Майкрофте, рассказ о другом мальчике, тоже умном, но кудрявом и мечтавшем стать пиратом. И наконец, о девочке, самой умной из них троих и очень одинокой. Он говорит и говорит чертовски усталым и мертвым голосом, сложив руки в так четко отпечатавшейся в ее голове позе, о Редберде, о своем друге Викторе Треворе, о том, что происходило в Шерринфорде, и это совсем не звучит как увлекательная история, это звучит, как очень страшная история, которую не расскажешь не то что ребенку на ночь, которую ни один взрослый в здравом уме не захочет никогда в своей жизни услышать. Но Молли слышит, она знает, что должна ее услышать. А Шерлок все говорит, сухо по-канцелярски перечисляя все случившееся, и никто бы не сказал, что ему не все равно, если бы не конвульсивно подрагивающие изредка тонкие губы. - Когда я позвонил тебе и заставил сказать это… - произносит он и замолкает. - Ты был вынужден. – эхом заканчивает за него Молли. – От этого зависело слишком многое. Он молчит. Как видно, не хочет судить, оправдывает его это или нет. А Молли тут же мысленно упрекает себя за нелепые обиды. Подумаешь, большое дело, заставили сказать очевидное – в какое вообще сравнение ее переживания в течение последних суток могут идти с тем, что пришлось вынести ему? Годами позже Молли, раз за разом обдумывая случившееся, поймет, что ее страдания ничуть не менее значительные, чем чьи-либо еще, даже Шерлока, но в тот момент вбившееся под кожу ощущение собственной незначительности не позволит ни на секунду предположить нечто подобное. В разговоре он виртуозно обходит содержание того их диалога. Вымученное «это» - максимум, который от него можно получить. И Молли благодарна. Потому что дальше, развивая эту тему, он будет вынужден обратиться к одному из взаимоисключающих вариантов – «да, это так и есть», «нет, этого никогда не было и не будет, прости». Первый слишком прекрасен, чтобы быть правдой, а второй слишком жесток, чтобы озвучивать его сейчас. Его молчание дает ей хрупкую иллюзию того, что он… Хоть немного ее любит. Молли знает, что наивно и глупо было бы предполагать, что он мечтал о ней годами и маскировал за поведением социопата свои трепетные чувства, или что все в нем изменилось от того, что она заставила его сказать. Но он не разбивает этой бессмысленной надежды, и Молли знает, что сможет пойти дальше от мертвой точки, в которой проторчала последние семь лет. Пойти так, как будто отчасти она победила. Он не говорит, что все было ложью, и она благодарна ему хотя бы за это. Конечно, Молли прощает его. - Надеюсь, предложение попить чаю еще в силе. – наконец, говорит он, позволяя себе несмелую улыбку. Она отправляется готовить для них чай, а Шерлок спускается в DoughnutTime и приносит оттуда пончиков, любезно дав ей возможность утереть слезы. Все между ними становится хорошо. Конечно, если можно назвать «хорошо» развороченную взрывом квартиру на Бейкер Стрит, Джона, все еще мучающегося потерей, и постоянно напоминающее о себе где-то на подвздошье, скребущее чувство, что все никогда уже не будет как раньше. До сего момента Молли, перманентно привыкшей страдать от невзаимной любви, даже в голову не пришло бы, что она станет скучать по той самой спокойной и серой стабильности, где между ними с единственным в мире консультирующим детективом никогда ничего не происходит. Потому что что-то уже произошло, хотят они того или нет. Молли ходит на работу, лихо кромсает покойников, проводит выходные с малюткой Рози, чтобы дать возможность Джону и Шерлоку расследовать дела, к счастью, хоть от работы в госпитале молодой отец пока освобожден. Так что она очень часто бывает на Бейкер Стрит, поскольку Ватсон вместе с дочкой перебрались туда. С нейтральной точки зрения не лучшим решением было переселять без малого годовалую девочку в заполненную непонятными химикатами и отрезанными частями тела квартиру, но у Молли не нейтральная точка зрения. Она прекрасно понимает Джона. Однако, надо отдать должное Шерлоку – оставаясь наедине с ребенком, что, впрочем, случается нечасто, он ревностно следит за благосостоянием Рози. Тому много причин – от комплекса вины за то, что не мог уберечь ее мать, до простой человеческой… Любви. Шерлок способен на любовь. И глядя со стороны на то, как он взаимодействует с Джоном и его дочерью, Молли ни на секунду не сомневается в этом. Вправе ли кто-то требовать от него большего? Она уж точно не станет. Поэтому, когда спустя два месяца установившегося между ними молчаливого статус-кво Шерлок вдруг начинает толкать ей вдохновенную речь о том, что повенчан с работой, ей смешно. Она и вправду не может сдержать смех, приходится даже отставить на стол небесно-голубую кружку со слоненком, которая успела появиться на Бейкер Стрит специально для нее. Молли боится расплескать чай, так что бережно опускает посуду на стол, прежде чем дать волю чувствам. Они дома вдвоем. Джон ушел гулять с Рози в парк. Шерлок в шелковом халате, ничуть ее не стесняющийся, размышляющий над делом, и Молли, зашедшая утром помочь Джону и заодно занести Шерлоку заключение аутопсии по Джейкобу Уорбу, а потом… Да, возможно, он отчасти и прав – что она тут делает, ведь все, зачем она вообще приходила, уже готово, Джон гуляет с ребенком, а она зависла тут на кухне и готовит себе чай. Может, поэтому и начинает Шерлок, не глядя на нее, сбивчиво повторять известный ей заговор: - Молли, думаю, тебе следует знать, что я повенчан со своей работой. Понимаешь, она для меня – основной смысл существования и источник жизненной энергии. К части про то, что «ее интерес ему льстит», которая, судя по давешнему рассказу Мэри Ватсон, идет следом, он перейти не успевает, сбитый с толку не громким и не веселым, но таким искренним смехом, и она прерывает: - Боже мой, Шерлок, я знаю тебя дольше, чем Джон! Он замолкает с каким-то виноватым видом, очевидно, согласный, что ей эта информация уже много лет как без надобности, а ей отчасти льстит, что она наравне с Ватсоном удостоилась этой такой личной отповеди, и в глубине души Молли по-прежнему благодарна, что он ни слова не говорит о том звонке. И неверный, подернутый рябью лондонского дождя статус-кво между ними по-прежнему на месте. Молли уже четыре месяца как распорота, словно одно из тел на ее столе в морге, распотрошена, препарирована, разложена на части тела, а потом сшита обратно грубыми и неровными мужскими стежками. Сама она зашила бы лучше. Впрочем, до этого никому нет дела, и приходится довольствоваться тем, что есть. На Бейкер Стрит она по-прежнему каждый третий день, и, справедливости ради, стоит заметить, что не только из-за малютки Рози, которая теперь ходит в ясли, в то время как Джон с мастерством эквилибриста умудряется вместить в свой плотный график сыщика-любителя еще и смены в госпитале. Иногда ее зовет сам Шерлок. Коротко при помощи смс, впрочем, как он это делал всегда. То заключение, то ее мнение, то эксперимент. Молли не против, хотя и думает иногда, почему бы не переместить все эти диалоги в Бартс, как в старые времена. С другой стороны, она теперь – часть ближнего круга Шерлока Холмса со всеми вытекающими последствиями. Черт, они даже гуляли однажды в парке втроем с Рози под умиленными взглядами пожилых леди, принимавших их за семью! - То есть ты просто взял и влез в окно дома миссис Дьювик? – Джон хмурится, глядя на лучшего друга с явным неодобрением и самой чуточкой восторга. - Оттуда обзор был явно лучше, - Шерлок досадливо морщится. – К тому же старушка оказалась поклонницей твоего блога и была в восторге принять участие в расследовании. Когда перестала голосить. Вечером мы можем рассчитывать на ее спальню снова. Молли смеется, протягивая кружку с чаем сначала Джону, а потом Шерлоку. Он, не глядя, протягивает руку за напитком, и его длинные пальцы накрывают ее поверх нагретой эмали. Молли вздрагивает всем телом, как от электрошока, тут же коря себя за эту постыдную реакцию, и поднимает глаза, уже внутренне сжимаясь в предвкушении его насмешливого взгляда. Шерлок и вправду теперь смотрит на нее, впрочем, в его взгляде нет ни капли насмешки. Что там, Молли прочесть не в состоянии. Она не психолог и похвастаться знанием содержимого головы живых людей не может. Впрочем, она готова поклясться, что скрытого пожара страстей там точно нет. От внимательного взгляда серых глаз ей не жарко. Ей тепло. Воздух вокруг жирный, насыщенный, густой этим Недосказанным, и Молли греется в нем, глядя ему в глаза, и ей кажется, что мир вокруг замер, и время остановилось. Только благодаря покашливанию Джона, показательно уткнувшегося в газету, Молли понимает, что это ей только кажется. И мир не останавливался, а продолжал двигаться вперед все то время, что они таращились друг на друга, держась за чертову кружку чая. Молли знает, что все изменилось после Шерринфорда и уже никогда не будет по-прежнему, только вот идти вперед, как собиралась еще в начале года, она почему-то не спешит, каким-то бабьим нутром ощущая, что что-то из этой ситуации еще можно выжать. В сказки она не верит и прекрасно отдает себе отчет, что в этой истории не будет страстных признаний и счастливой семейной идиллии, но что-то еще от него получить можно кроме вымученного признания в любви. Ох уж этот циничный материализм, присущий, как ни крути, всем представительницам прекрасного пола! Молли слышала поговорку про дохлую лошадь, но вот беда – какой-то частью своего подсознания, чем-то древним и темным, она согласится оставить труп бедной скотины только после того, как вскроет и выяснит причину смерти. Издержки профессии, опять же. Они так и не говорят о том звонке, даже спустя без малого год. Боже правый, это ведь Шерлок! Высокоактивный социопат или как он там себя называл? Забыть даже про январские события, после которых умиленному обществу стало ясно не только то, что у консультирующего детектива есть сердце, но и то, что внезапно оно вмещает больше, чем Джона Ватсона и его семью. Как бы то ни было, это не значит, что Шерлок внезапно научился иметь дело с эмоциональным контекстом, разбираться в нем и, главное, хотеть это делать. С эмоциями за него по-прежнему прекрасным образом разбирается партнер. Который, похоже, находит собственное удовлетворение в созерцании этой странной ситуации. По крайней мере в моменты подобные тому, с кружкой, Молли не раз и не два ловит на них двоих заинтересованный взгляд Ватсона. Она чертовски уверена, что они с женой в свое время обсуждали ее чувства к Шерлоку (что ж, она их за это не винит, для любящих людей не существует тайн, в том числе чужих, а ее любовь уже тогда ни для кого не была тайной), и теперь думает порой, не оставила ли умница Мэри посланий для мужа и на этот счет. Но секундой спустя одергивает саму себя – это только для нее, пожалуй, все случившееся является чем-то осязаемым и настоящим, для остальных этой значимости, этой точки невозврата просто нет. И Шерлок терпеть не может выяснять отношения. Впрочем, Молли с некоторого момента (читай, с начала года) тоже терпеть этого не может, так что им относительно комфортно в этой зыбкой недосказанности. По крайней мере за себя Молли может сказать определенно. Потряхивающий нервный страх первых нескольких месяцев прошел, ушло и тревожное ожидание того, что все сейчас полетит к чертям, потому что измениться просто обязано, другого выхода нет, но не может к лучшему. Молли привыкла и к этому новоприобретенному вескому и значительному молчанию между ними. У нее теперь есть какой-то статус, что ли. Как у Той Женщины из телефона Шерлока, о которой Молли сознательно ничего не хочет знать. Даже пропустила в свое время этот рассказ в блоге Джона, хотя все остальные знает наизусть. Только вот у Молли Хупер статус свой, она уверена, Той Женщине, как, впрочем, и любой другой, и задаром не нужный. Она – Женщина, с которой не говорят о чувствах. Однако, едва улавливая в своих размышлениях оттенок горечи, Молли резко одергивает себя. Она все помнит – во-первых, что трезво оценивает свои шансы, во-вторых, что всегда может сделать тот самый пресловутый шаг вперед, и, в-третьих, наконец, что она сама НЕ хочет говорить о чувствах. Так что она продолжает быть рядом, лучится счастливыми улыбками, смеется над историями Шерлока и Джона об очередном расследовании, играет с малюткой Рози, которая, Господи правый, так похожа на Мэри, что это больно, и абсолютно не просит большего. В конце концов, Шерлок так и не сказал ей, что не любит ее. И вот, все самобичевания на тему «какая же ты жалкая, Молли Хупер!» отправляются ко всем чертям, потому что после того, что ей довелось пережить, никому, даже собственному подсознанию, Молли не позволит говорить, что она жалкая. Словом, она виртуозно привыкает балансировать на стыке двух пропастей и даже потихоньку обживается там. Поэтому, когда в конце февраля семнадцатого года Шерлок внезапно целует ее посреди квартиры на Бейкер Стрит, она так поражена и огорошена, что даже отреагировать по первости не может толком. Все ее стройные и, черт подери, такие взаимоисключающие логические цепочки, выстраиванием которых она за неимением прочих переживаний с упоением занималась весь прошедший год и еще немного, рушились как карточный домик, пока их губы были сомкнуты в неаккуратном поцелуе. За время, прошедшее с Шерринфорда, Молли последовательно (хотя нет, очень даже непоследовательно) успела убедить себя в том, что ее чувства не в счет по сравнению с переживаниями Шерлока, что главное – не дать ему взять свои слова из того телефонного звонка обратно, что ничего теперь никогда не будет по-прежнему, что между ними теперь великое и такое хрупкое Недосказанное и, наконец, что это Недосказанное существует только в ее сентиментальной голове. Все это рушится теперь в пыль, и Молли не может восстановить даже самые простые причинно-следственные связи всех своих бесконечных размышлений. Шерлок держит ее лицо обеими руками и покрывает нервными скользящими поцелуями лоб, щеки и нос Молли, упрямо пряча от нее глаза. Все, что она может сейчас про него сказать со своим весьма паршивым пониманием живых людей, так это то, что ему до чертиков страшно, но Молли не собирается ему помогать. Во-первых, слишком много раз она это делала абсолютно бескорыстно, во-вторых, Господи, его совсем не жалко в этой конкретной ситуации, в-третьих, рано или поздно он с этим справится, он же Шерлок, да-да, миссис Хадсон, а Молли готова подождать еще пару лет, прежде чем ему хватит смелости сделать оставшиеся два шага до двери спальни. Она и так уже собаку съела на ожидании. В голове промелькивает мысль о дохлой лошади, и не это ли и было тем, что она собиралась выжать из ситуации напоследок, прежде чем сделать тот самый решительный шаг в новый этап своей жизни, но Молли отпускает ее без сожалений. К черту новые этапы. Эта лошадь еще может подняться на ноги.