тупик.

      Ричард ничего не чувствует. Рид уверен в этом — сколько раз он пытался вытянуть из железки хоть какие-то эмоции? Десятки раз? Может, больше сотни? Он не считает, но упорно продолжает пытаться, в результате снова и снова заходя в тупик. Ричард сводит брови к переносице, обдумывая наглый приказ; мигает жёлтым диодом. Ричард никогда не спорит: приносит кофе ("займись уже хоть чем-то полезным!"), документы из машины ("у тебя пять минут, придурок."), поднимает нарочно откинутую как можно дальше ручку, словно собачка ("может, тебе ещё косточку кинуть?"). Ричард избегает любых конфликтов, не отвечает на выпады детектива, иногда просто игнорируя его; не смеётся в ответ на похабные шуточки. Гэвин уверен, он, блять, уверен — Ричарду похуй.       Это как кидать мяч в стену, надеясь, что он не отскочит, а каким-то образом пройдёт сквозь неё. Или как ругаться с каменной статуей.       Гэвин не замечает, как что-то меняется. Он смотрит на андроида, склонившегося над соседним столом, сгорая от негодования и разочарования. Почему? Он ведь, вроде, должен быть девиантом? Он ведь должен всё понимать, как понимает его "старший брат"? После очередной пары провокаций Рид впервые чувствует себя редкостным уёбком. Это хреново. Ему не хочется больше быть уёбком, даже если Ричард продолжит его игнорировать. Отныне он старается не высказываться так, чтобы сильно задеть напарника.       Они стоят на улице, под козырьком какого-то забытого богом магазинчика, скрываясь от яростного ливня. Молча. Сигарета в руках медленно тлеет — Гэвину даже не хочется курить. На соседней стороне последний прохожий запрыгивает в такси. Ричард с нечитаемым (как всегда, блять) выражением лица смотрит куда-то сквозь завесу дождя. — У вас бывало такое, что вам хотелось плакать, но вы не могли?       Ричард никогда не задаёт неуместных вопросов, никогда не отвечает на них, говорит кратко и, чаще всего, о работе. Но это — что-то новое. Наверняка этот вопрос тоже приведёт к обсуждению какого-то из дел. Рид всё равно цепляется за него, как за последний шанс. — Ну, бывало, наверное, — Окурок летит в цепкие лапы ливня и тут же гаснет.       Снова тишина. Диод разливается ровной желтизной — Гэвин смотрит на него и думает: это важно. Это самое важное, о чём они говорили за последние месяцы. Но Ричард молчит, не задаёт больше вопросов, бездействуя отнимает у человека его последний шанс. — А зачем тебе плакать? Никто же не умер.       В ровной желтизне проскакивает тревожно-красный. — В последнее время я чувствую себя... чувствует — ...будто изнутри что-то очень сильно давит. "Грусть". Я спросил Коннора что обычно делают в таких ситуациях — он сказал, что необходимо поплакать, чтобы чувства утихли.       Ричард замолкает; прикрывает глаза. Будь он человеком, он бы уже давно заплакал, но... — ...Но я не могу. Я не знаю, почему.       Вдохнуть просто не получается. Гэвин смотрит на андроида, смотрит, смотрит; чувствует себя таким уёбком. Конечно Ричард чувствует. Конечно ему тоже бывает больно. Конечно, блять, конечно, зачем нужно было... — Но ты же знаешь, — Сглатывает. — Почему тебе грустно? — Знаю, — Наконец отвечает Ричард после пяти секунд молчания. — Ну так почему? — Извините. Я думаю не стоило заводить этот разговор.       В его взгляде — отражение всего, что он чувствует. Рида почти уносит той волной чужой боли, когда девятисотый поворачивается, чтобы взглянуть человеку в глаза. Он уже знает ответ, хотя тот так и остался неозвученным. Он без понятия что с ним делать. Всё, что остаётся сейчас, — только попытаться сдаться. — Прости. Блять, прости, я думал ты... Я думал тебе, ну... Похуй, знаешь. Ты никогда не реагировал, когда я пытался...       ты не игнорировал меня — И ты вёл себя, как манекен! Я думал ты однажды просто накричишь на меня или впишешь в ебальник, но ты...       ты хотел получить моё признание       Ричард всё ещё смотрит. Всё так же печально, и Гэвин не знает что делать. Как успокоить железку, находящуюся на грани нервного срыва? Он протягивает руку, прикладывает ладонь к чужой щеке.       От странной, неожиданной ласки андроид вздрагивает. Словно бездумно склоняет голову вбок; поддаётся прикосновению. Это хорошо, думает Рид. Это чудесно, просто, блять, охуенно. Он протягивает и вторую руку, повторяя действие. Он может себе это позволить. Он хочет взять обратно все слова, что говорил ранее, раз теперь правда раскрыта. — Спасибо.       Ричард плачет. Не так, как это делают люди. Не давится соплями, не кривит губы, не щурит глаза. Слёзы просто падают с его глаз, текут по щекам, соприкасаясь с пальцами человека. Их очень много и, Гэвин надеется, достаточно много, чтобы хоть ненадолго избавить от боли.       Они так и стоят, пока ливень не превращается в мелкую морось, а огни в окнах соседних зданий не редеют, практически исчезая. Диод по-прежнему разливается жёлтым, но это нормально. Всё в порядке. Теперь всё в порядке. — Всё в порядке, — Гэвин улыбается уголками губ.       Ричард не улыбается в ответ, но боль в его глазах постепенно исчезает. Рид говорит что-то ещё, тихо, почти шёпотом. Не важно, сколько времени у него это займёт, но он заставит девятисотого улыбнуться. Больше не придётся плакать.       Ричарду станет легче.