Время возвращаться домой

Бушующее море заполнило мое сознание полностью: величественные скалы, словно древние Атланты, сдерживали лес и прочую зелень, ограждали ее от падения в синюю и неизведанную глубь. Волны, кидаясь друг на друга, дрались и бились до последнего, поглощая собой все вокруг. Они — главные здесь. Морю подвластно все: ему подвластно время и материя, вода подавляет своей силой и заставляет тебя чувствовать себя лишь маленькой песчинкой с самого дна. И быть этой песчинкой — это уже благодать, это уже и есть цель всего существования! Кто, кто как не море, не вода, кто есть родитель всего на этой планете? Кто здесь царствует и побеждает? Ощущение всего происходящего накрыло меня с головой совершенно незаметно. Carpe Diem, ловлю мгновение. Вот он я, стоящий здесь, пытающийся хоть что-то понять, проникнуться идеей вселенной, но не способный поймать и тысячную долю окружающего сейчас. Вот он я, стоящий здесь: напротив — бесконечная вода, бушующая, темная, чуть ли не черная, бьющаяся об скалы, словно желающая добить и поглотить их, стать единственной во всем свете. Идёт дождь. И вместе с ним стекают с меня все ссоры, все проблемы, всё, что я так любил и ненавидел. Каждый дождь — это своеобразная чистка. Обновление, если вам так удобнее. Я снова и снова становлюсь собой, снова становлюсь белым холстом, без красок и набросков, и снова начинаю делать то, для чего создан. Полагаю, что прошло уже года три, как я окончательно и бесповоротно перебрался в Лондон и, наконец-то, хоть где-то осел. Прошла моя вереница путешествий, прошёл мой вечный поиск дома! И пусть насчет финальной точки последнего я так до конца и не уверен, я чувствую, что Лондон, о Лондон, будет местом всех моих роковых встреч, местом моих потерь и приобретений. Господи, как же я уверен в том, что если бы у души моей было имя, то звали бы ее Лондиниумом! Чудесный вкус на губах — это вкус смога, вкус больших дорог и побед, это вкус грязных кварталов и богатых господ. О, Лондон… Твои тайны и секреты я заберу с собой в могилу, ведь ты дал мне тот самый вкус жизни. На часах было пять двадцать четыре после полудня и это значило, что моя дорогая Мэри уже совсем заждалась и по моему приходу очередной раз разобьет мне сердце своими грустными голубыми глазами. Прости Мэри, своего глупого друга Шерлока, решившего, что он достоин созерцать чудесные морские пейзажи. Прости и за то, что я снова не рядом, хотя обещал и должен был. Мэри-Мэри… Она, как типичная британка, отличается особой педантичностью и самообладанием и один Бог знает, что у этого дивного сознания твориться там, за грудной клеткой. Конечно, о ее сдержанности и некой, может, холодности, говорят только совсем незнакомцы. Она всегда поражала меня особой чуткостью и настоящим, живым умом. Думаю, она — это лучшее, что приобрел Ватсон за всю свою жизнь. Она была для него словно последний кусочек пазла, что наконец, после долгих часов сборки, завершил его картину. Она не была в его жизни полноценной женой во всех пониманиях этого слова, она была опорой, его раскрытой книгой со сборником верных идей. Их взаимоотношения — это духовный симбиоз в высшем своем проявлении. А теперь же бедная Мэри, отчаявшись и проникнувшись горем, ждет меня, ждет, потому что больше никто не составит сегодня достойную компанию. До Лондона пару часов верхом и, как бы я ни старался, как бы ни чтил память друга и не сожалел бедной миссис Ватсон, — спешить не мог. Не не хотел, не ленился, а не мог. Как будто невидимая стена выросла передо мной, как будто лошадь моя за пару часов истощала, как будто этот дождь превратился для меня в ливень, может ураган. Я чувствовал желание, но не чувствовал сил. Казалось, будто на секунду я очутился в темных городских переулках, где что есть мочи выбили из меня всю мою энергию, весь разум. Ступая весьма неаккуратно по размокшей песчаной дороге, я все ближе подбирался к своему спутнику, прошедшему со мной огонь, воду и Оксфорд-стрит. Браун, верный конь, резко и неожиданно посмотрел на меня таким взглядом, будто прочувствовал всю театральность, всю драматичность и сложность момента. Он предстал передо мной длинноволосым юношей, что потерял родителей и вынужден был скитаться по Европе в поисках родного человека. Он понимал мои эмоции, он тоже их прожил и теперь знает, каково это — обретать и терять. Он так же знает, что разговоры про цикличность — сказки, ведь никто не вернет ему уже утраченное, а новое — подделка. Браун смотрел на меня, смотрел и читал словно книгу. Я, Шерлок Холмс, — человек состоящий из клея и скотча. Склеенная оболочка для хранения костей и мяса с небольшим холодным отсеком для мыслей. Прости меня, гордая лошадка, что я и есть твой разлучник и покажи мне, прошу, умоляю, разлучника меня и Джона, меня и, наверное, меня.