Любовь - лучше войны

Антон снова застёгивает экипировку на теле, морщась от усталости. Он соврёт, если скажет, что быть полицейским — мега-круто. Да, у тебя стабильная зарплата, бесспорно радующая глаз, да и понтоваться перед другими круто для внутреннего самолюбия, но эта работа не исключала такие дни, как этот — день митинга. Когда сотни людей выйдут на улицу, доказывая своё мнение, и Антон считает, что они имеют на это полное право. Вот только если сам Антон так считает, то вот как сотрудник полиции, как ярый страж порядка — не должен. Ему хотелось домой, к вредному коту Люку, а не махать дубинкой, нанося вред. Но, увы, выбора ему не предоставили. Улицы были наполнены шумом бунтующих, а коллеги обсуждали приколы и кто сегодня уедет в кпз, а кто в травматологию. Им было по кайфу это обмундирование, а Антона от него тошнило. Ему не нравилось применять силу. Не нравилось, что люди видели друг в друге врагов. Поэтому и сам редко прибегал к помощи чёрной дубинки, закреплённой на поясе. В детстве он думал, что это очень круто, смело и самоотверженно, что он будет защищать слабых и наказывать виновных, но теперь понимает, как круто он тогда ошибался. — Эй, Тох, иди в третий сектор, там говорят, придурошные самые, ну эти, педики, — Макар ржёт, пока Антон закатывает глаза, но сваливает, лишь бы его не видеть. Макар — человек неплохой, но с дерьмовой чертой: он считает, что если кто-то не похож на всех — он изгой и ему не место среди общества. Антон же принимал всех, да и сам никогда не отрекался, потому что видел красоту, как женщин, так и мужчин. «Самые придурошные» как выразился Макар, бунтовали так же, как и все: не отличались одеждой, причёской или чем-то ещё, возможно, только если внутренне, но никто никогда не заглядывает во внутрь, поэтому и Антон не станет. Ему хватало просто стоять на границе, слушать ничего не значащие крики о свержении власти, и просто мечтать оказаться дома. И он витал в своих мыслях, пока не увидел парня, который не кидался в бунт, не кричал, как все, а спокойно шёл среди толпы с ромашками в руках. На пару секунд показалось, что Антону это привиделось, потому что, ну кто в здравом уме на митинг выйдет с цветами? Но этот парень не был воображением, он правда шёл с ромашками, в забавных очках, и вместо смеха у Антона в груди стало тепло. Парень был другим, таким отличающимся от всех, что его хотелось наоборот защитить от толпы, а не позволять гулять среди неё с таким спокойным лицом, рискуя по нему получить. Заметив на себе взгляд, парень лишь улыбнулся и подошёл чуть ближе, протягивая удивленному Антону ромашку. — Занимайся любовью, а не войной. И Антон берёт цветок, всё ещё ничего не понимая, но уже с головой погружаясь в кристальный взгляд голубых глаз, которые наполнены мудростью и добротой, вопреки тому, что вокруг них буквально полыхает город. Парень мило склоняет голову в сторону и улыбается ещё шире, отчего в глазах молодого полицейского почти рябит. Столько света в одной улыбки он ещё не видел… — Арсений, — через минуту представляется парень, но вместо рукопожатия тянется к лицу Антона и мило вкладывает ромашку ему за ухо, под шлем. — Любовь — лучше войны. Антон снова не успевает среагировать, как этот чудесный Арсений уже рассеивается среди толпы, в голове набатом стучит одно «Любовь — лучше войны». Антон думает об этом весь оставшийся день, даже когда ему приходится применять силу, чтобы успокоить сильно буйных. Он держится за эту фразу, думает об этих ромашках и голубых глазах, и не может перестать желать увидеть этого парня снова. Вместо бунта, вместо криков и применения силы, этот парень раздавал цветы и говорил фразу, которую необоснованно воспринимают как бред, шутку, но, не понимая, что это намного лучше, чем воевать, причинять боль и наблюдать, как город полыхает. На улицах разруха и это не последний митинг, понимает Антон, куря на балконе поздней ночью. Следующий митинг случается уже через день. Люди идут с плакатами и баллончиками, стражи порядка с дубинками и дымовыми шашками. Две стороны снова схлестнутся, ничего этим не решая. Антон снова стоит на границе, следит за движениями особо громких пристально, и готов вступить в нужный момент, пока снова не замечает тёмную макушку и светлые цветы в руке. Арсений, кажется, плывёт среди толпы, он тихий и мирный, он не вызывает желания причинять боль, но люди всё равно с недовольством косятся на него, и Антон не понимает, почему вступает в балаган, желая вытянуть юношу из этого беспредела, где ему могут сделать больно. — Дурак совсем? Твои цветы не помогут им стать лучше, — Антон не до конца осознаёт, зачем кричит на почти незнакомого парня, но он ведь понимает, чем могло обернуться Арсению это путешествие. Люди хотят правды, хотят ссоры, им не нужны цветы и любовь им сейчас тоже не нужна. Парень улыбается, но жмёт плечами и снова протягивает Антону ромашку. — А я всё ещё верю, что это лучше. Антон со вздохом качает головой, прячет ромашку в карман, а сам, в наглую, берёт другой цветок и втыкает его в волосы Арсения, вызывая у паренька изумленный вздох. — Ты был создан для любви, а не для войны. Не приходи сюда больше, здесь опасно, — Антон чувствует заботу и нежность к парню, которого видит второй раз в жизни. Но разве много нужно, когда у этого человека такая прекрасная душа, усеянная ромашками? Рация противно жужжит и Антон отрывает взгляд от парня, чтобы оглядеться вокруг и ответить. — Тох, срочно дуй к нам! Макара пырнул какой-то урод… — Матвиенко говорит что-то ещё, но разобрать не выходит, и Антон с тихим рыком лишь бросает короткое «Держитесь, сейчас буду», а потом оборачивается, но Арсения уже и след простыл. Он ушёл, и Антон лишь снова сдавленно рычит, трёт лицо и бегом направляется к парням на помощь. Макар оказывается почти в порядке, с учетом его костюма и защиты, нож прошёлся по нему лишь легкой царапиной, но всё равно кипиша подняли немерено, отчего Шастун лишь устало приваливается к стене, скидывая шлем на землю. Он так чертовски устал, что лишь одна единственная ромашка от загадочного Арсения грела и держала его на плаву. Он думает об этом парне слишком долго, вспоминает его голос и каждый раз ловит мурашки по коже. Он хочет снова увидеть его и забрать с собой, увести домой, спрятать в безопасности и завалить его цветами. Цветы — лучше пуль, а Арсений — лучше остального мира. Митинги вспыхивают по городу, как язвы, и Антон сам рвётся на каждый, ища взглядом одного единственного парня. Но в один день ему приходится остаться в участке, поэтому по приходу Матвиенко с митинга, он засыпает его вопросами о парне с ромашками, и Матвиенко лишь ржёт, но кивает, говоря, что ходил там какой-то чудик, искал кого-то, а потом так же и исчез, крикнув напоследок, что любовь — лучше войны. Антона это греет. Он знает, что Арсений искал его. Чувствует это всей душой и крутит ромашку в руках, по нелепому счастливо улыбаясь. Следующий митинг намечен на выходной день и каждый из участка понимает, что будет туго. Несколько мест сборок и людей тоже будет куда больше. Антон чуть нервничает, когда застёгивает обмундирование. У него одна цель, вопреки службе — найти Арсения и как можно скорее вытащить его с улицы, потому что по серьёзным взглядом коллег и шуткам, которых за сегодня так и не прозвучало, обстановка накалена до предела. Люди обозлены сопротивлением власти, поэтому всё будет куда хуже, чем просто крики и плакаты. В ход вполне может пойти и оружие. Антон не знает, где искать Арсения, когда вокруг крики, шум, и люди пытаются кинуться в драку каждый миг. Он ищет Арсения, но не видит этого чудесного светлого парня с ромашками, отчего сердце волнуется лишь сильнее. Антон молится, что если уж Арсений не здесь, пусть он будет дома, в безопасности, пусть не лезет на улицы, пока на них так не спокойно. Сейчас никто не заметит, как затопчет этот цветок, который искренне пытается доказать, что любовь должна быть сильнее войны. Бунт сильный, сопротивление растёт, и Антон даёт отпор, думая лишь о голубых глазах. Они возвращаются в участок к утру, уставшие и изморенные. Никто не шутит и не пытается юморить, у всех силы остались лишь на то, чтобы дойти до дома и просто упасть в кровать, стараясь забыть этот день. Они обязаны были быть защитой для людей, а не воевать с ними же. Антон пытается отдышаться, касается кармана, где лежит ромашка, и пытается отвлечься от суматохи, пока не вздрагивает от касания Серёги. — Эй, Шаст, я это… — Матвиенко чешет макушку и вдруг достаёт ромашку из кармана, смятую и грязную, но протягивает её Антону. — Я снова его видел… И…Не знаю, кем он приходился тебе, но этот дурачина всё со своими ромашками мельтешил вокруг, что сам не заметил, как под горячую руку своих же попал. Мне жаль. Молодой совсем был. А это… — кивок на цветок. — Возле него нашёл. Он его в руке сжимал до последнего. Антон не дышит. Он смотрит на ромашку, с одной каплей крови на белом лепестке, и истерически смеётся, пугая этим коллег. Он закрывает ладонями лицо и уже плачет, сознавая, что тот, кто так боролся за любовь, погиб на «войне». Убили, застрелили того, кто был на стороне жизни. Мир жесток и несправедлив. Антон сжимает цветок в кулак, чувствуя, как тот ломается под его пальцами окончательно. Этот цветок не имеет ценности, он мертвый, как мертв и Арсений. Нет больше паренька, что бегал с цветами на митинги. Не послушал дурак, снова ходил, искал добро там, где его не было. А Антон не сберёг того, кто в защите нуждался. Ромашку, подаренную Арсением, Антон зальёт в кулон, который будет покоиться на его шее с немым напоминанием, что любовь — лучше войны. А на следующие митинги Антон сменит Арсения, вкладывая ромашки в руки прохожих с простой фразой, значащей так много.

«Нужно заниматься любовью, а не войной»