Одиночество

Сидя, на согретом солнцем, каменном заборе, мальчик, перебирая свои рыжие волосы, смотрел на голубое небо. Пролетающие мимо бабочки, не боясь ни мальчика, ни бродящих по территории винокурни молодых горничных, смело садились на ограждение и оголённые конечности Дилюка. Такие прозрачные и хрупкие, как хрусталь, как сердца детишек, как глаза Кэйи… Такие большие голубые, отдающие чем-то знакомым и одновременно незнакомым, напоминающие далёкий тёмный океан, а может снежную пургу с синим отливом ночью, кто его знает. Бывает, заглянешь в них, веет чем-то грустным, непонятным, одновременно таинственным и от этого хочется смотреть в них вечно. Сам Кейя наверняка не против, лишь прячет свой правый глаз под странной темной повязкой, но разговаривать на эту тему не хочет, явно избегает, да и не важно всё это вовсе. Кэйа странный от слова совсем, кто бы что не говорил, но смотря на его отдаляющуюся стройную фигуру можно заметить его отстранённость. С самого первого дня он напоминал ту забытую в шкафу куклу, поставленную далеко назад, давно неиспользованную, покрытую пылью и грязью. Такой же неживой, зачуханный и недоверчивый. Наблюдая за ним со стороны всегда можно было заметить в движениях скованность, но элегантность, будто он вовсе и не бродячий мальчик — подкидыш, а потомок знаменитой аристократической семьи другой страны. А может и даже не потомок, а может и не аристократ вовсе, а сразу какой-нибудь принц. Помнится, когда Дилюк только увидел Кэйю и прошло всего навсего несколько дней, молодой Рангвиндр не верил своему новому другу. Видел в нём кого-то чужого, чувствуя неправедную ауру заклятого врага, всё что угодно, но не друга, не названого брата. Дружба не заладилась с первого дня. Дилюк на отстранённого мальчика не смотрел, хлопнул по его ладони раза два, показав отвратительную сторону своего характера. Отец закрылся от детей, погружаясь в работу и, казалось, никому внимание и не нужно было. Дилюк привык, окружённый горничными, заниматься своей повседневной рутиной вроде минимального обучения и гуляния по территории винокурни. Привык быть один, ничего его здесь не смущало. А вот Кэйа, ну как сказать… Кэйа, казалось, тоже привык. Вот только смотря на такого же, как и он мальчика, стоящего где-то в стороне за углом, смотрящего на яркий закат или рассвет, хотелось подойти и протянуть руку. Слишком уж жалко это выглядело. Один раз заговорить получилось. Темы не было, вот только этот самый Кэйа, теперь уже одетый и впрямь подобающе к его аристократической внешности, сидел на ближайшем дереве, смотря куда-то вдаль. Была видна лишь его ровная спина, опирающаяся на крепкий ствол дуба. Дубовое дерево было невысоким, но скатись ты с него, точно бы сломал себе ногу или руку, а может и голову бы разбил. Тут надо смотреть насколько ты неудачлив. Дилюк тогда пришёл с прогулки по окрестностям, немного разведал местность, ослушавшись своего отца. А когда собрался заходить, то услышал тихий шёпот горничных, стоящих прямо у крыльца. Подслушивать было нехорошо, даже ужасно, но, полагаю, так бы и сделал любой ребенок. Молодой Рангвиндр, остановился, спрятался за углом, прильнув к холодной стенке, и покосил свой взгляд на забытую кем-то книгу, лежащую прямиком на деревянном столике во дворе. Тонкая и невзрачная книга с довольно спорной по дизайну обложкой. Какая…безвкусица. Никогда в жизни Дилюк ещё не видел настолько уродливую книгу. Интересно было бы прочесть её и посмотреть, кто же взял это? Тем временем, горничные передавали друг другу разную информацию. Жадно излагая какие-то бесполезные и скучные советы, а затем речь зашла о мальчике, сидящем на невысоком деревце. Конечно же речь шла о его новом знакомом, с которым он теперь делил крышу. — Боже, интересно, зачем его вообще подобрали? Может быть, господин хочет извлечь из его пребывания здесь выгоду? — А ты думала, что он подобран для того, чтобы стать ещё одним воспитанником семьи Рангвиндр? Безусловно он станет скотом вроде нас, а может быть даже будет отдан в другую семью в качестве личного рабочего, а хуже — раба. — Жалко мальчика. Внешность у него выдающаяся. Да вот только раздражает он меня немного. Первое время вообще хвостом ходил, чего ходил только — не понимаю. Наш молодой господин уже сам выбирается, учится, а этот мальчишка всё на кого-то рассчитывает. — И то верно! Вот только выглядит жалко… Целыми днями сидит на дереве и смотрит куда-то вдаль. Что-то читает там же, а затем куда-то уходит, потом снова приходит и опять по кругу… — Может и жаль, но сложно сейчас не только ему. Сколько детей без родителей в городе и по окрестностям раскидано. Что уж поделать. Всё равно, как был простолюдином, так им и остаётся. Никакое принятие в семью Рангвиндр его аристократом не сделает. — Верно, верно! Не хватало, чтобы он ещё и нос в конце задрал. Не стоит к нему милосердие проявлять, сам справится. Молодой господин у нас другой и это — Дилюк Рангвиндр. А этот — простой брошенный мальчик. Не нас учить кому прислуживать и как. А теперь за работу. Смотря на одинокого мальчишку, сидящего где-то в углу, Дилюк уловил, что тот явно и не рассчитывал на какое-либо понимание. Наверное, крыши и еды с водой ему было совершено достаточно. После этих перешептываний между горничными, глаза Дилюка посмотрели на всё немного иначе. Возможно, на всё это просто хотелось смотреть по другому, а может и вовсе дело не в этом, но Кэйа действительно был жалким. Будто выброшенная, побитая палками собака. Когда молодому господину предлагали чай, помочь с чем-то или сводить куда-то, Кэйю не одаривали и взглядом. Когда к семье приезжали гости, отец не выходил из кабинета, но получал от приезжих подарки, которые отправлялись не двоим мальчикам, а одному Дилюку. Кэйа же и вовсе не присутствовал на встречах. Когда знаменитый художник просил запечатлеть на холстах великолепную винокурню и её главных хозяевов, на холсте появлялись все, кроме Кэйи, или тот был нарисован как можно скрытнее, где-то в тёмных красках, затерянный и отстраненный, как и всегда. Дилюк был уверен, что, смотря на своего нового «брата» у него появлялось вдохновение нарисовать картину, где главным героем будет Кэйа, а идея — одиночество. И пусть он не умел рисовать, но другой бы никто и не взялся за это дело. Молодой Рангвиндр никогда не задумывался над тем, какого это быть одиноким, но почему-то смотря на «брата», он видел своё отражение. Замкнутый, непутёвый мальчик. Сразу же вспоминался разговор горничных, шепчущихся каждый день о чём-то своём. А что если они шепчутся и о нём тоже? Ведь они всего лишь прислуги, их не связывают никакие личные чувства вроде преданности и дружбы, они работают за деньги, получая личную выгоду, улыбаясь этой мерзкой натянутой улыбкой прямо в лицо рыжему мальчику и его отцу. Эта сладкая ложь отравляла все чувства, взывая утопиться в ней прямиком и надолго. И теперь, проходя мимо машущих и приветливых служанок, молодой господин втягивал воздух в лёгкие, с трудом не пытаясь прикрикнуть на них что-нибудь мерзкое, да так, чтобы их выперли с работы, выдав наконец все деньги. Не хотелось видеть в собственном доме лицемеров. Но почему-то, задерживая взгляд на голубоглазым мальчишке, он не чувствовал злости от слова совсем. И теперь и книга не казалась такой уродливой, скорее обычной и весьма привлекательной для прочтения… Не могло не казаться, что в один миг что-то изменилось. Наверное, в тот момент, когда Дилюк, вскинув голову вверх, громко позвал Кэйю по имени, заглядывая прямо в те самые загадочные голубые глаза полные печали и одиночества. Казалось, стеклянная капсула, в которую был заточён Дилюк, лопнула. С треском впиваясь прямиком в израненное сердце Кэйи. Казалось, что они и вовсе не собирались ничего говорить, стоя поодаль друг от друга, но слова были у каждого в голове, и уж поверьте, почти одинаковые. Маленький Дилюк стоял, опираясь на ствол дуба, а Кэйа сидел на толстой ветке, смотря куда-то далеко — далеко, наверное туда, где возвышалась заснеженная гора, где были заточены все их чувства…